если бы не другие обстоятельства. Видите ли, в моем положении удается кое-что узнавать: я знаю, что Рим собирает дань со многих племен в Германии, и также знаю, что недавно Публий Габиний, наместник Нижней Германии, начал требовать у прибрежных племен корабли вместо золота. Так вот, соседи хавков, фризы, очень дорожат своими кораблями, и я слышал, что, дабы не отдавать слишком много судов, они продали секрет того, где находится последний Орел...
— Публию Габинию!
— Именно. Так что хавки в любом случае скоро потеряют своего Орла, но если мы доберемся до него раньше, чем прибудет Публий Габиний с римской армией, то многие жизни хавков будут спасены.
— Далеко это?
— В тридцати милях к востоку отсюда течет река Визургис; по ней мы доберемся до самой северной земли хавков на побережье. Мы будем там послезавтра, если пойдем на лодках.
Тумеликаз взял мать за руки и заглянул ей в глаза; он снял мундир Вара и остался в простой тунике и штанах. Пламя единственной сальной свечи, горевшей в палатке, плясало в зрачках Туснельды; по ее щекам текли слезы. Снаружи доносился приглушенный шум сворачиваемого лагеря — рассвет уже окрашивал восточный горизонт.
— Сегодня утро холоднее, чем вчера, — прошептала Туснельда. — Завтра придут Ледяные боги; это всегда было временем дурных предзнаменований для нашей семьи. Неужели ты не можешь подождать три дня, пока они не уйдут обратно под землю?
Тумеликаз положил руку ей на затылок и притянул к себе; он поцеловал ее в лоб.
— Нет, мама; это нужно сделать сейчас, чтобы спасти жизни. Кроме того, я уже говорил с римлянами и носил мундир одного из их наместников. Донар меня еще не поразил, а если он решит призвать меня к ответу за клятву, то сразит меня вне зависимости от того, бродят ли по земле Ледяные боги или нет.
— Их холод добавит горечи его гневу.
— Нет, мама, это ничего не изменит; какое дело Громовержцу до Ледяных богов?
В палатку вошел Альдгард.
— Римляне почти готовы, милорд; нам пора выдвигаться, если мы хотим быть у реки к середине утра.
— Я скоро буду.
Альдгард поклонился и вышел.
Тумеликаз снова посмотрел на мать.
— Помнишь сказки, которые ты рассказывала мне, когда я был маленьким?
— Каждую из них.
— Если я не вернусь, сложи одну обо мне. Расскажи, как я бросил вызов гневу Громовержца, чтобы сохранить нашу землю, землю Всего Народа, свободной, пока у нас не хватит сил сразиться с Римом и победить его.
Он снова поцеловал ее, пока слезы продолжали неровными дорожками сбегать по ее изрезанному морщинами лицу, затем повернулся и оставил ее.
К середине утра колонна въехала в полуразрушенные остатки небольшого римского военного речного порта, заброшенного с момента окончательного ухода легионов за Рен двадцать пять лет назад. Хотя крыши большинства одноэтажных бараков и складов были еще относительно целы, их кирпичные стены разъедал густой темный плющ и другие вьющиеся растения. Деревенские ласточки влетали и вылетали через открытые окна, ставни которых давно сгнили, строя свои грязевые гнезда под карнизами пустых зданий. Стая диких собак, казалось, единственных местных обитателей, следовала за колонной, пока та спускалась к реке по мощенной камнем улице, проросшей травой.
— Мой народ не сжег этот порт, потому что отец считал его стратегически полезным, — объяснил Тумеликаз. — Он сделал его складом снабжения, откуда мог быстро обеспечивать свои войска провизией, используя реку, но после его убийства все бросили гнить.
— Почему? — спросил младший брат. — Он все еще мог бы быть вам крайне полезен.
— Да, можно было так подумать; но проблема в том: кто будет его наполнять и кто охранять? — заметил уличный боец. — Полагаю, желающих на второе было бы хоть отбавляй, а вот добровольцев на первое — кот наплакал.
Тумеликаз рассмеялся.
— Боюсь, вы слишком хорошо поняли моих соотечественников. Ни один вождь клана не отдаст свое зерно и солонину под охрану людей из другого клана, даже если все они херуски. У отца хватало силы заставить их делать это, но после его ухода они вернулись к старым привычкам: грызне между собой и объединению только перед лицом внешней угрозы от другого племени.
— Это заставляет понять, насколько мы были близки к покорению всей провинции, — сказал патриций, когда они проезжали мимо осыпающегося кирпичного храма. — Раз мы построили все это так глубоко в Германии, значит, были чертовски уверены, что останемся здесь.
— Уверенность, или, скорее, самоуверенность — вот в чем была проблема Вара.
Уличный боец нахмурился.
— Скорее спесь; очередной напыщенный мудак.
Любые другие мнения, которые могли быть у римлян, были отброшены, когда они проехали между линией складов и вышли на речную пристань. Перед ними, привязанные к деревянным мосткам, покачивались четыре изящные лодки: длинные, с пузатыми боками, высокими носами и кормой, с одной мачтой посередине и скамьями для пятнадцати гребцов с каждого борта.
— Мы живем в длинных домах и плаваем на длинных лодках, — пошутил Тумеликаз. — Мы, германцы, считаем, что это неплохая шутка.
Никто из римлян не разделил его веселья; вместо этого на всех лицах читалось одно и то же: замешательство.
— В чем дело?
Патриций повернулся к нему.
— Лошади, Тумелик, вот в чем дело. Как нам взять с собой лошадей?
— Никак. Лошади — это плата за лодки.
— Тогда как мы переберемся обратно через Рен?
— Домой доберетесь, выйдя в море, а затем вдоль побережья на запад. Ваши батавы справятся с такими лодками, они хорошие моряки.
— Но хорошая выучка не защитит нас от штормов, — пробормотал уличный боец. — В прошлый раз, когда Германик плыл обратно в Галлию, он потерял половину флота в Северном море. Некоторых бедолаг даже выбросило на берег в Британии.
— Значит, вы будете там, готовые и ждущие, когда наконец прибудет флот вторжения.
Старший брат кисло посмотрел на Тумеликаза.
— Это еще одна германская шутка? Потому что эта мне тоже не показалась особо смешной.
— Нет, просто наблюдение. Но такова сделка: лошади в обмен на лодки, и завтра вы будете в землях хавков.
Римляне сбили лошадей в кучу, переговариваясь вполголоса.
— Вот тебе и Рим, — заметил Тумеликаз Альдгарду. — Хотят только брать и не желают ничего отдавать взамен.
— А если они не согласятся?
— Согласятся; у них нет выбора. Приз слишком велик, чтобы
