намерен сделать, — мне никогда не стереть память об этом и даже не приблизиться к полному отмщению, таков был масштаб содеянного. Я салютую тебе, Эрминац, и хочу, чтобы ты знал: будь моя воля, я бы заключил с тобой мирный договор. Но Тиберий никогда этого не допустит. Мира не будет, пока ты не умрешь. Впрочем, тебе будет приятно услышать, что Тиберий отверг предложение некоего неназванного лица отравить тебя, заявив, что это не римский способ расправы с врагами, и я всецело разделяю это чувство. Ты умрешь от клинка, Эрминац, и скоро, и, надеюсь, моей рукой; только тогда мы сможем заключить почетный мир. Желаю тебе удачи в том, что осталось от твоей жизни.
Когда он повернулся, чтобы уйти, я крикнул ему вслед:
— Прежде чем мы встретимся на поле, Германик, я был бы благодарен за возможность поговорить с братом — если он с тобой, конечно.
Германик оглянулся через плечо.
— Он здесь, он никогда не отходит от меня ни на шаг, как истинный друг, каким всегда и был. Он вырос в звании с тех пор, как ты видел его в последний раз; теперь он префект, командующий вспомогательной когортой. Германской когортой.
Я пожал плечами, ибо в этом не было ничего нового: батавы и убии всегда служили Риму, и даже после разгрома Вара фризы и пара других племен снова начали служить во вспомогательных войсках.
— Можешь пожимать плечами, Эрминац; но это вспомогательная когорта, набранная не из обычных племен. — Он улыбнулся, и даже на таком расстоянии я видел, что это улыбка человека, готового сообщить ошеломительную весть. — Твой брат командует новой когортой хавков.
Должно быть, мое удивление было заметно даже издали.
— Да; и если они хорошо покажут себя в грядущей битве, я позволю им иметь префекта из своего племени, и твой брат станет префектом новообразованной когорты херусков. И это случится, Эрминац, после того как ты умрешь, а херуски будут разбиты. Но не будем больше говорить об этом; я пошлю за твоим братом, и он сам расскажет тебе, как все будет. Да пребудут с тобой твои боги, бывший друг.
С этими словами он оставил меня, и больше я его никогда не видел. Мне недолго пришлось размышлять над его словами, пока не прибыл мой брат, и когда он появился, именно его вид потряс меня. Я повернулся к телохранителям и отослал их, а затем попросил центуриона убрать лучников, чтобы мы с братом могли поговорить наедине; или, по крайней мере, настолько наедине, насколько это возможно, перекрикиваясь через пятьдесят шагов речной глади.
Оставшись одни, я некоторое время смотрел на брата, качая головой при виде его увечья.
— Как ты потерял глаз, Хлодохар?
Презрев родной язык, он ответил на латыни:
— Против марсиев, в прошлом году; камень из пращи на излете раздробил его.
Я не впечатлился и продолжил на наречии херусков:
— Так ты участвовал в той позорной резне, да?
— Это было справедливое наказание за зверство, которое они помогли совершить в Тевтобургском лесу; а поскольку ты был творцом того зверства, можешь считать себя ответственным за то, что случилось с марсиями.
Я не собирался позволять втянуть себя в этот лживый спор.
— Надеюсь, тебя хорошо вознаградили за убийство женщин и детей и за то, что ты пожертвовал половиной зрения.
Но Хлодохар предпочел не заметить сарказма в моем голосе.
— Помимо того факта, что я теперь префект ауксилариев и потому получаю весьма щедрое жалованье, как тебе известно, Арминий, я имею право носить военный венец в Риме, и был награжден различными другими дарами, включая это золотое ожерелье из рук самого Германика.
Я высмеял такое тщеславие.
— Дешевые побрякушки — жалкая награда за рабство, Хлодохар.
— Рабство! Как я могу быть рабом, когда командую собственной когортой в величайшей армии, известной людям? Взгляни на мощь Рима, Арминий, взгляни, как длинна рука Императора, что он может достать тебя здесь. Завтра ты умрешь вместе с тысячами наших соплеменников; но так быть не должно. Сдайся на милость Тиберия, он вполне может проявить великодушие; такова политика Рима — всегда проявлять милосердие к тем, кто сдается, в отличие от беспощадности к тем, кто этого не делает. Ты знаешь, что это правда, Арминий; если бы это было не так, объясни, почему с Туснельдой и твоим сыном обращаются как с друзьями Рима, а не как с врагами. Да их даже передали под мою опеку, и они живут в моем доме.
— Так верни их мне, если у тебя есть честь! Здесь, на свободе нашего Отечества предков, под опекой германских богов, должен воспитываться мой сын, а не в семье какого-то отступника. И ты должен быть здесь, Хлодохар; сколько времени прошло с тех пор, как ты видел нашу мать? Она горюет о тебе и жаждет твоего возвращения, чтобы смотреть в глаза остальному племени, не чувствуя позора твоего предательства. А что насчет нашей сестры, Хлодохар, ты о ней думаешь хоть иногда?
Я увидел, как брат задумался, и понял, что он отсутствовал так долго, что даже забыл о существовании сестры.
— Да, — сказал он, словно копаясь в памяти. — Как Эрмингильда?
— Она мертва, Хлодохар! Мертва уже десять лет, а ты даже не потрудился узнать, верно? Нет, не потрудился, потому что мы все для тебя мертвы; ты предал своих родичей, свое племя; по сути, ты предал весь свой род, и ты не более чем раб без чести. Хлодохар, жаба, барахтающаяся в слизи покорности.
Это оказалось невыносимым для Хлодохара, и он закричал, требуя коня и оружие. В тот миг я ненавидел его сильнее, чем кого-либо в жизни, и рассмеялся над тщетностью его порыва, видя пятьдесят шагов реки между нами.
— Если хочешь переплыть ее верхом, милости прошу, попытайся; но предупреждаю, Хлодохар, я не окажу тебе чести сойтись в поединке. Я пристрелю тебя из лука, прежде чем ты проплывешь и половину пути.
Это взбесило его еще больше, и трибуну пришлось оттаскивать его прочь, пока он выкрикивал угрозы в мой адрес.
— Мы решим это завтра, — крикнул я ему вслед, — если ты сможешь перейти эту реку на глазах у армии, ждущей, пока ты выкарабкаешься на тот берег.
И, разумеется, поскольку это была римская армия под началом одного из величайших полководцев, они могли это сделать — и сделали.
Они привели свои планы в движение ночью, и,
