приближались к римской линии — шириной в три легиона, каждый глубиной в три когорты, с четвертой в резерве, при поддержке на флангах ауксилариев из галлов, аквитанов и иберов, за которыми кружила легкая кавалерия. И эта линия не шелохнулась; по сути, она не издала ни звука. Молча они стояли и ждали. И я знал, что с каждым шагом, который мы делаем к ним, их уверенность растет, ибо это был тот способ боя, который они знали лучше всего, и они с наслаждением предвкушали, как отплатят за унижения, которыми мы осыпали их в последние дни. И вот, полный дурных предчувствий, я повел атаку.
***
— И как она выглядела, эта атака? — с неподдельным интересом спросил Тумеликаз.
— Как любая другая атака визжащих варваров, — ответил уличный боец, наполняя свою чашу. — Мы толком не спали, и с горячей еды прошло столько времени, что рукопашная была последним, чего нам хотелось, но мы знали: это наш лучший шанс добраться до Рена. Поэтому мы стояли, и никто не проронил ни слова, даже Жоподер; даже он забыл рычать на нас, пока массированная атака накатывала. Я чувствовал Секста справа и Кассандра у левого плеча; вокруг тяжело дышали товарищи, жадно глотая воздух, которого, как они знали по опыту, скоро будет не хватать. Ладонь правой руки стала липкой, сжимая первый из двух пилумов в ожидании приказа; я глянул на левое предплечье — мышцы вздулись, крепко удерживая щит перед собой, второй пилум был зажат в той же руке. Я вспомнил шок от удара всех прочих лобовых атак, с которыми сталкивался. Но сколько бы раз ты ни наблюдал поверх края щита массу потных дикарей, воющих и жаждущих твоей крови, карабкающихся друг по другу, чтобы первыми снести тебе голову, легче от этого не становится. От некоторых менее опытных парней несло мочой, и я надеялся ради их же блага, что Жоподер не узнает, кто виноват, потому что это была одна из его любимых причин для ненависти: если обоссать свою же позицию, станет скользко, а он любил потом наглядно демонстрировать разницу между скользким и сухим с помощью своей трости — если, конечно, виновник оставался жив.
— Корницены загудели, и Жоподер взревел; мы топнули левой ногой, отвели правые руки назад и по еще одной проревевшей команде метнули пилумы. Не глядя на плоды трудов своих, мы перехватили вторые снаряды в бросковые руки, и не прошло и четырех ударов сердца, как они уже летели по более низкой траектории в визжащую ненависть всего в двадцати шагах от нас, а мы уже обнажили мечи. Это прекрасное зрелище — залп пилумов, бьющий в цель: десятки ублюдков валились с ног, кровь брызгала и хлюпала, лица превращались в месиво, а груди были пронзены насквозь. Они падали десятками, точно вам говорю, и каждый валил с ног хотя бы одного из тех мудаков, что бежали следом. Но по моему опыту, потери никогда не останавливали атаку варваров.
— Приготовиться, никчемные выблядки! — ободряюще проревел Жоподер. — Ваши подружки прибыли. Плечи вниз!
Всё просто: вес на левую ногу, левое плечо жестко уперто в тыльную сторону щита, верхний край которого как раз на уровне глаз, и ты чувствуешь, как щит стоящего сзади давит тебе в спину, добавляя свой вес к твоему вместе со всеми остальными парнями в ряду. Бородатые, длинноволосые и татуированные, они представляли собой жуткое зрелище, когда сблизились с нами. А потом — трах! — времени на раздумья не осталось; они врезались в нас на полной скорости, и тут все дело в расчете времени. Наши щиты первой шеренги пошли вверх и вперед, впечатывая умбоны им в грудь и блокируя краями рубящие удары мечей сверху или колющие выпады копий. Мгновением позже ты всаживаешь клинок в открывшуюся брешь, молясь, чтобы попасть в плоть, — и она там была. Вправо и влево я проворачивал кисть, точно так, как мне показывали в первый день обучения. Кровь брызнула мне на руку, и я отдернул ее, чувствуя, как рана засасывает лезвие, пока рядом со мной Секст начал выть, как одержимый, ударяя щитом и коля мечом. Вдоль всей нашей линии мы налегали и кряхтели, почти никогда не глядя поверх кромки щитов, ибо удар копья мог стать последним, что ты увидишь в жизни. Мы работали клинками и умбонами, и нам было насрать на всё, кроме сохранения строя, потому что мы знали: сплошная стена римской тяжелой пехоты, подпираемая весом семи рядов сзади, — самое безопасное место в битве. Если, конечно, ты не сидишь на лошади, командуя всем этим из тыла.
Я был всего лишь одним солдатом в центурии где-то ближе к центру нашей линии, так что понятия не имею, что именно произошло, но за то время, которое нужно, чтобы трахнуть пару шлюх, вся эта волосатая орда уже бежала прочь, оставив землю устланной таким количеством мертвых и умирающих, что мечом не махнуть. Я никогда не видел столько трупов после такой сравнительно короткой стычки; их были тысячи, и еще сотни пытались отползти. На флангах галльские ауксиларии преследовали бегущих, наслаждаясь своим любимым времяпрепровождением — насаживанием германцев, пока кавалерия кружила по бокам, метая в них дротик за дротиком и валя их толпами. Прекрасное было зрелище, это уж точно.
— Не сметь, мать вашу, двигаться, свиные помои, — предложил Жоподер с диким оскалом на лице и такой мощью в голосе, что было ясно: он получает огромное удовольствие, — пока я не скажу!
Но он сотрясал воздух попусту, так как никому из нас не хотелось гоняться за ублюдками — пусть этим занимаются ауксиларии, рассудили мы, и с радостью наблюдали, как они это делают. Около часа мы стояли там, воняя мочой и дерьмом, довольные тем, что ничего не делаем. А потом заиграли духовики, но это были не корницены, а буцинаторы: мы выступали. Постепенно армия развернулась и двинулась дальше на запад...
— И мой отец смотрел, как она уходит, не в силах ничего сделать, чтобы остановить её, — сказал Тумеликаз. — Покрытый кровью, в которой было больше германского, чем латинского, он смотрел, как вы уходите, пока Ингвиомер лежал на земле рядом с ним, медленно истекая кровью через зияющую рану в животе. Я помню этот отрывок почти слово в слово.
«Глядя, как легионы покидают поле, один за другим, я посмотрел вниз на человека, который из гордости упустил наш шанс на победу, и
