и песнях арабских племен Восточного Судана, приветствие которых — сама поэзия, речь которых — стихи, а прощальный привет нередко ритмичен, как песня. Легенды и сказки — любимые детища фантазии арабов, они проходят через всю жизнь этих людей не как детские колыбельные песни, а как темы для бесед мужчин у ночного костра, они передаются по традиции от поколения к поколению и являются для нас потому особенно ценными, что в основе их обычно лежат какие-то реальные факты.
«Милость Всемилосердного, — рассказывает одна легенда, — оделила всех животных земли различными дарами, которые они должны были сохранять, пока вели себя достойно оказанной милости. Горе тому, кто навлечет на себя кару Аллаха, справедливого и святого; с ним случится то же, что с теми людьми, которые сейчас носят в удивительном соединении обличье дьявола, — Господь да сохранит нас от него! — и сынов Адамовых и называются обезьянами; случится то же, что со страусом, который благодаря своей гордыне потерял крылья; но благо тем, которые радуются благоволению Господню.
В широкой степи увидишь ты орла, которого Аллах — высочайший и величайший — наделил великой мудростью, увидишь орла-врачевателя, сухер-эль-хакима. Среди птиц небесных он врач, сведущий в болезнях, поражающих создания Господни, но сведущий также в травах и кореньях, их исцеляющих. Ты видишь, как он из дальних стран переносит в своих лапах коренья[99], но тщетно ты будешь допытываться, куда его позвали исцелять больных. Действие их безошибочно, принятие их внутрь дает жизнь, пренебрежение ими — смерть; они похожи на хеджаб (амулет), написанный рукой посланца Господня, — да почиет на нем мир Всемилосердного! — подобны молитве Магомета, Пророка, которого мы смиренно восхваляем. Бедняку перед благостью Господней, сыну Адамову, не возбраняется пользоваться ими. Будь осторожен там, где орел-врачеватель устраивает свое гнездо, берегись повреждать его яйца, подожди, пока перья птенцов не перестанут кровоточить; тогда иди к жилищу орла и порань одного из птенцов; тогда ты увидишь, что отец полетит к Востоку, куда и ты обращаешься во время молитвы; подожди, пока он вернется, — жди терпеливо. Он вернется с корнем в лапах, испугай его, чтобы он бросил тебе корень, возьми его смело, ибо он дан Господом, в руке которого жизнь, и он свободен от колдовства; потом иди и исцеляй твоих больных — они все выздоровеют, ибо это предопределено им, Всемилосердным».
В самом деле, птица заслуживает быть воспетой в поэтической форме, как это сделано арабами. Я сообщу здесь еще кое-что о ее поведении; промеров ее я дать не могу, так как хотя я видел птицу сотню раз, но ни разу не мог ее убить, очень часто стреляя по ней, правда всегда из винтовки и влет[100]. Нельзя представить себе более красивого полета, чем полет скомороха. Именно за полет получил он свое название. Если верблюда можно назвать кораблем пустыни, нашу птицу, пожалуй, с большим правом можно назвать воздушным кораблем; первого можно сравнить лишь с тяжеловесным грузовым судном, второго — с идеально быстроходным парусником. Полет его столь своеобразен, что его можно узнать на любом расстоянии, и тот, кто его хоть раз видел, никогда не спутает ни с чем другим. Это не полет, это пляска, плавание, кривляние, прыжки, кувырканье, игра, дурачество в воздухе; вот скоморох спокойно рассекает синеву, не двигая крыльями; вот он очертя голову бросается глубоко вниз, крутится, вертится так, что почти оборачивается спиной вниз; вот он с радостным «хи-хи-хи!» снова взмывает в вышину, паря и несясь в эфире; вот он летит, равномерно и очень быстро взмахивая крыльями; вот он, подобно чернокрылой кане, высоко поднимает над телом концы своих крыльев и со свистом устремляется вниз — каждый момент этот фантазер, этот шут меняет свои фокусы. Он болтается в воздухе, как ему взбредет в голову — без всякой правильности, без нужды, без смысла, но с фацией каждого движения; он летает, как кажется, только ради игры, а не потому, что отправился на добычу. Кажется, что все враги хищных птиц думают так же, как я, — никогда не видел я, чтобы его преследовала крикливая стая ворон или дразнило какое-нибудь другое животное. Конечно, все они любуются воздушным плясуном, этим придурковатым малым, который может только развеселить, но никогда не повредит. Конечно, величественно парит в воздухе орел, конечно, любитель птиц радуется благородству царственной птицы, но по сравнению со скоморохом благородный орел кажется бесконечно неуклюжим, и скоморох своими дурачествами отвлекает на себя внимание обожателей «князя летящих стай». Собственно, описать полет скомороха невозможно, но кто его раз видел, никогда не забудет — вот лучшее описание. Но я хочу еще прибавить, что скоморох, несмотря на свои игры, никогда не забывает собственной безопасности; он всегда держится на достаточном расстоянии от человека.
Родина скомороха — степи на юг от 16° с. ш.: Беллед-Гакха, Сеннар, Кордофан, Абиссиния, где его весьма метко называют «хевеи-семмеи» — небесной обезьяной, затем Дар-эль-Фур (Дарфур) и т. д. Здесь строит он на высоком дереве плоские гнезда, в которых, по свидетельству туземцев, бывает от двух до четырех яиц. Гейглин получил из одного гнезда двух летных птенцов и живыми привез их в Вену. Скоморох ест на воле только рептилий, преимущественно змей, почему должен считаться истинным благодетелем человечества. Его лапы, одетые крепкими, большими и толстыми чешуями, с превосходными, чрезвычайно острыми когтями достаточно защищены против ядовитых зубов випер (в широком смысле этого слова), являясь по отношению к этим последним страшным оружием. Плотное оперение, более плотное, чем у прочих змееядов, защищает грудь и брюхо. Перья этих частей тела очень длинные, твердые, чрезвычайно гибкие; окраска их — насыщенно черная, без какого бы то ни было оттенка; при жизни, как у венценосного журавля, оперенье покрыто сероватым налетом.
Скоморох, подобно всем пожирателям рептилий, очень прожорлив, вылетает он на добычу рано утром, покрывает огромные расстояния и к полудню регулярно появляется у водопоев: рек или дождевых луж, чтобы напиться. Здесь он остается на несколько часов, купается, чистится, но при малейшей помехе взлетает и удаляется, никогда не опускаясь вновь. Лишь случайно достается он охотнику; регулярно охотиться за собой он не дает. Он чрезвычайно осторожен.
Страус
Бог милосердный, кому мы возносим молитвы,
Страшен лишь тем, кто заветы его нарушает.
Видишь ли птицу большую, о смертный, в пустыне?
Это ее покарал ведь Аллах за гордыню!
К праху прижмись же телом, начиная работу,
Взявши орудья, молись, повторяя:
