к туше и оторвал от неё несколько рёбер, которые хрустнули, словно сухие ветки, в его могучих челюстях. Он стал жевать их, облизываясь и заглатывая огромные куски мяса, тряс головой, чтобы они быстрее проскочили через глотку, потом издавал громкий вдох и принимался за другой кусок.
И тут с оглушительным рёвом, длинными прыжками из зарослей ивы выскочил другой медведь, почти такой же огромный, как и первый; он набросился на того и вцепился ему в шею. Первый вырвался и откатился в мелкую воду, смешав её с грязью, и второй снова накинулся на него. Кусаясь, лупя друг друга когтями, с ужасным ревом они сцепились друг с другом, поднимая такие фонтаны чёрной от грязи воды, что временами мы не могли их разглядеть. Они скатились в глубокую воду, потом выбрались на мель и снова сцепились. Они разошлись, уставились друг на друга, дыша так тяжело, словно их внутренности вот-вот разорвутся, и снова столкнулись с громким стуком. Снова поднялись фонтаны воды, которые теперь окрасились красным.
Схватка долго продолжалась, прежде чем они снова оказались на глубине и им пришлось выплыть на остров, и при этом один из них грёб только одной лапой, и, когда он вылез на берег и сел, мы увидели, что его правая передняя лапа сломана чуть выше ступни. Он был по одну сторону от туши, его враг по другую. Некоторое время они смотрели друг на друга – тот, что со сломанной лапой, стонал от боли. Потом он издал громкий яростный рев, и на трех лапах набросился на другого, который тоже рванулся ему навстречу. Снова они кусали друг друга и лупили когтями, снова скатывались в воду, и наконец тот, что со сломанной лапой, был побеждён: его противник сломал ему шею и разорвал бок, выпустив внутренности. Тот, что убил его, сперва заплыл в глубокую воду, потом развернулся, вылез на берег и, поскуливая от боли, стал зализывать свои многочисленные раны. Потом он удалился в ивовые заросли, чтобы отдохнуть в их прохладной тени. На его тёмном гладком меху не было клочьев зимнего меха; мёртвым был тот медведь, что пришёл с другого берега реки.
Кусаясь, лупя друг друга когтями, с ужасным ревом они сцепились друг с другом
– Ну, друг мой, я и не знаю, что об этом думать, – сказал Раскрашенные Крылья моему деду. – Мы молились тому медведю, который убил этого бизона. А теперь, если бизона убил тот, что сейчас лежит мёртвым рядом с тушей, то это для нас плохой знак – он предвещает, что впереди на пути нас ожидают большие неприятности.
– Не стоит беспокоиться, – ответил тот. – Бизона убил тот, что сейчас отдыхает в ивовых зарослях.
– Откуда ты это знаешь? Почему ты так в этом уверен?
– По тому, как вел себя другой, когда вышел из леса напротив. Он собирался идти вниз по реке, потом вдруг остановился, сел и стал обнюхивать воздух; ему стало ясно, что рядом находится туша бизона, и он направился прямо к ней. Если бы не ветер, он пошел бы дальше вниз по реке, куда и шел.
– Ты прав! – воскликнул Раскрашенные Крылья. – Тот, что сейчас мёртв, получил по заслугам – он был убит за то, что ел чужую добычу. Мое сердце радо! Я полон сил! Давай докурим и продолжим путь.
Мы продолжили путь по равнине, направляясь на юг, к сужающемуся проходу между двумя горными хребтами. Местность скоро стала труднопроходимой, и мы свернули обратно в долину и пошли по хорошо утоптанной звериной тропе, которая извивалась между краями долины и несколько раз пересекала реку. Раскрашенные Крылья сказал, что этот проход недлинный, и был прав: скоро мы прошли его и оказались на большой равнине. Речная долина стала шире; насколько мы могли её видеть, она была покрыта многочисленными рощами. Бесчисленные стада бизонов паслись на равнине; другие перемещались к реке и от неё, поднимая прозрачные облачка тонкой белой пыли, которая медленно плыла по ветру. Наши старики видели только те стада, что были рядом, но мы с Отахом сказали им, что дальше к югу эти стада еще многочисленнее.
– Мы не можем двигаться дальше, не потревожив эти стада, не выдав таким образом врагам, которые могут спускаться или подниматься по долине, наше присутствие, – сказал Раскрашенные Крылья. – Я предлагаю остановиться в роще, той, что перед нами, и оставаться там до завтрашнего вечера, а дальше двигаться только по ночам.
– Я сам хотел это предложить, – сказал мой дед. – Долгая остановка и лошадям будет полезна: они устали и сбили копыта.
Скоро все спешились в большой роще, и мы с Отахом помогли старикам устроиться с удобствами, а потом отправились добыть мяса. По следам и другим признакам мы знали, что в этой роще много оленей и вапити. Скоро они должны были пойти на водопой, поэтому я забрался на дерево рядом с одной из звериных троп, а Отах пошел поискать другую тропу.
Я стоял на большой ветке, держа наготове лук со стрелами, опираясь спиной на ствол дерева. Отсюда я мог смотреть поверх ивовых зарослей и видеть реку; на её противоположном берегу появилось два оленя, которые спустились к воде, чтобы напиться. Скоро на тропе, за которой я следил, появился одинокий самец вапити – он шёл к реке, но остановился и стал ощипывать нежные побеги красной ивы. Когда он проходил под деревом, на котором я сидел, я тихо свистнул; он остановился, и моя стрела вошла в него по самое оперение, пронзив сердце. Он сделал длинный прыжок, ещё один, и упал замертво прямо на тропе.
Я издал крик совы – это был наш с Отахом условный сигнал, и он пришёл. Мы освежевали мою добычу и принесли в лагерь мясо, сколько было нам нужно. Когда настала ночь, мы привязали лошадей на открытом месте, а потом на костре из коры хлопковых деревьев поджарили достаточно мяса, чтобы нам хватило его на несколько дней. Потом все мы легли спать и проспали почти до самого рассвета, когда мы с Отахом повели лошадей на водопой, а потом вернулись в рощу и поочерёдно следили за ними до вечера, а потом оседлали их, навьючили, и отправились вверх по долине.
Старуха (Луна) не появлялась до полуночи, но звезды на чистом небе были яркими, и Старик (полярное сияние) танцевал на северном небосклоне, так что света, чтобы видеть дорогу, нам хватало. Мы держались подальше от рощ, росших вдоль речного берега.
