братцы… Наша задача не допустить этого, иначе — гибель! Надо поссорить середняков с беднотой, а тех и других — с партячейкой. Мы должны поднять всех против коммунистов и прогнать агентов Московии наподобие Всеволодова — в этом единственное спасение. Когда настанет время выступить, нас поддержат. И заграница обещает подмогу… — загадочно закончил он.
Последним говорил Кульбаба.
— Мы с Дмитрием Кондратьевичем б-б-берем на себя, так сказать, общее р-р-руководство. Лейкин должен попортить трактора и сорвать сев в колхозе. Марине п-п-придется баб на бунт п-п-поднять. Антонюк п-п-поведет агитацию… С-с-согласны?
— Согласны.
— Обо всем, ч-что здесь сказано, должны знать только стены и мы…
Во дворе завыл пес. Все переглянулись.
— На чью же это беду он воет, проклятущий? — развела руками Ульяна Павловна и несколько раз перекрестилась.
V
Всеволодов в раздумье перелистывал список кулаков села.
В кабинет, пожелтевший от табачного дыма, вошел Журавлев. Он молча распахнул окно и, присев у стола, сказал:
— А теперь здравствуй.
— Здравствуй, — улыбнулся Всеволодов. — Надеюсь, не с плохой вестью явился?
— Не угадал, — ответил Журавлев, взглянув на товарища. — Весть я принес очень неприятную.
Всеволодов откинулся на спинку стула:
— Говори.
— Задержали нарушителя границы с важным письмом к кулацким главарям. В районе готовится организованное выступление против Советской власти. Из-за границы кулакам обещают помощь. Пишут, что, как только последует сигнал, оружие будет немедленно переброшено.
— Кому письмо и от кого?
— Вот этого пока и не удалось установить. Тертышный, — так назвал себя задержанный, — упрям, как вол. Твердит одно: «Мне приказали положить письмо в дупло дуба в Сухом Яру, и больше я ничего не знаю».
— А такой дуб в Сухом Яру существует?
— Нашли.
— Тогда надо накрыть врагов на месте преступления.
— За дубом установили неослабное наблюдение. Но пока все без толку, туда никто не приходит.
Всеволодов встал, закурил.
— Кулаки в коллективизации видят свою смерть и не останавливаются ни перед чем, чтобы помешать нам. Они будут драться за каждого единоличника, попытаются подорвать колхозы изнутри. Такое их поведение понятно. Но я не понимаю, как они в слепой злобе могли дойти до подготовки восстания? Хотя и это тоже объяснимо…
— Ну, а как с женой? Нервы не наладились?
— Вчера отвез в городскую больницу. Ей стало хуже, особенно после того, когда начали подбрасывать письма. Вот последнее…
Всеволодов вытащил из кармана клочок бумаги, передал Журавлеву:
— На, прочти.
— «Убирайся по-живу, по-здорову на заставу или в свою Московию, иначе придушим и тебя и твою сдыхающую клячу», — прочитал Журавлев.
— Ясно?
— Обнаглели, гады…
Всеволодов стал одеваться.
— Ты далеко? — поинтересовался пограничник.
— В поле, нужно побеседовать с людьми.
Всеволодов попрощался с Журавлевым, оседлал коня и умчался в степь. Она начиналась сразу за селом и напоминала бесконечный черный ковер, покрытый едва заметной темно-синей вышивкой.
— Пашня выспевает… Недалек и массовый выезд в поле. Только бы работать, а они, сволочи, вишь, что затевают, — подумал вслух Всеволодов.
Навестив колхозников, проводивших выборочное боронование, секретарь партячейки перевалил через холмик и выехал на участок Зарубы. Там он увидел женщину и мальчика, в которых нетрудно было узнать Марину и Василька.
«Земелька самая лучшая», — сделал вывод Всеволодов, осматривая пышный клин, отделенный межами с обеих сторон.
Заметив секретаря партячейки, Марина растерянно подогнала лошадей.
«Неужели разведал что про вечеринку у Зарубы? — встревожилась она. — А может, от следователей какую-нибудь новость привез?»
— Ну как, не липнет? — спросил, сдерживая коня, Всеволодов.
— На высоких местах не липнет, а в долине еще сыро.
— Отдохнули бы, поговорить нужно… А где же Дмитрий Кондратьевич? Ведь он, кажется, выезжал с вами вместе?
— Выезжал, но его еще утром зачем-то вызвали в район. Должен скоро вернуться.
Всеволодов спрыгнул с коня, взял его под уздцы. Марина искоса поглядела на секретаря партячейки, с волнением ожидая, что он скажет.
— Устали, вижу, Трофимовна.
— Ног не слышу, Никита Петрович.
Но разговор не клеился, пока не заговорили о Кононе.
Всеволодов рассказал о пуговице, найденной на месте убийства.
— Она точно такая, как была на пиджаке Кульбабы, который он подарил Антонюку.
Марина побледнела:
— Этого не может быть! Чтобы Кульбаба…
— Следствие разберется во всем. Но я уверен, что без заики тут не обошлось. Подумайте сами, разве мог поднять на Конона руку кто-нибудь из его настоящих друзей? Тут, Трофимовна, дело политическое. Убийцы Конона — кулаки.
Марина не ответила, она думала о своем. Глаза ее смотрели куда-то далеко-далеко.
— Что же это творится? Неужели они могли сделать такое?
На соседнем поле толпились хлеборобы — там было намечено провести беседу. Созвал их Терентий со своими товарищами комсомольцами.
— Пойдемте и мы, Трофимовна, посоветуемся с людьми, что и как, — предложил Всеволодов. — Ведь всего не переработаешь.
— Идите сами… Это дело не женское, да и хозяин может обидеться, — ответила Марина.
Всеволодов ушел. Он услышал горячие голоса, доносившиеся из толпы.
— Вот ты мне скажи, почему даже Ленин не говорил о коллективизации и не проводил ее? — выкрикивал Антонюк.
— Неправда это! — возражал Терентий. — Ленин всегда говорил, что в единоличном хозяйстве крестьянину нужды не побороть. А о кооперативном плане Ильича вы разве не слыхали?
— Слыхали, но в нем ведь Ленин говорит о кооперации! — узнал Всеволодов голос Прохора Ковиньки. — И мы не против получить побольше городских товаров, но колхозы — дело другое!
— Кооперация — это и есть колхозы, так мне объяснил Всеволодов. Кооперация — это путь к богатой и культурной жизни хлеборобов.
— Всеволодов ему объяснил! Подумаешь, нашел авторитет! У него на уме — как бы побольше украинского хлеба в свою Московию выкачать!
— Насчет Московии, если еще что-то подобное ляпнешь, — голову оторву!
— Степь словно море, без конца и края, — сказал Всеволодов, присоединяясь к собравшимся. — Какое богатство! А вот использовать как следует мы его не можем.
Крестьяне переглянулись. Ковинька, худощавый, но широкоплечий крестьянин, любивший сам себя называть середняком, очищая грязь одним сапогом с другого, затоптался на месте:
— Может, и не умеем, но, бог даст, научимся. И если подскажете, Никита Петрович, что-нибудь хорошее, то все мы, — да и я, как середняк в отдельности, — не откажемся. Кто же от хорошего откажется?..
— Много земли дала крестьянам Советская власть, ух, как много! Ни конца ей, ни края, — продолжал Всеволодов, делая вид, будто не слышал ни слов Антонюка, ни слов Ковиньки. — Да какой земли! Не земля — золото! А урожаи — одни пустяки. И мы знаем, почему пустяки. Каждый отгородился межой и копается на своем клочке. Вам, конечно, товарищ Ковинька, легче, чем, скажем, Марине и другим безлошадным, но и вы много недобираете от земельки. В прошлом году, если мне не изменяет память, вы собрали с десятины по сорок пудов?
— По
