сумку?
Я кивнул:
– Небольшой вполне хватит.
* * *
Чувствовалось, что листьям уже не терпится пожелтеть. Но дни стояли теплые. Я уговорил маму вместе пройтись до пляжа. Утро было ясное, редкие облачка плыли над заливом, точно присматриваясь друг к другу. Мать сумела одеться сама, только свитер напялила наизнанку. Это с каждым бывает, но тут стало еще одним подтверждением того, что ей необходим уход. Прибираясь утром в ее комнате, я обнаружил испачканное нижнее белье, которое она пыталась спрятать.
На ней были брюки цвета хаки и кроссовки, и я видел, что она старается идти бодрым шагом.
– Когда ты был маленьким, вода была не такая грязная, – сказала она. – Ты прыгал с кормы и плавал, как рыба. Под лодку подныривал – и у меня сердце каждый раз замирало.
– Прости. Я не хотел тебя волновать.
– Да, я знаю. Ты был совсем кроха. На самом деле, мне нравилось смотреть, как вы с Биллом и Лизой резвитесь. – Мы вышли на пирс, и она остановилась посмотреть на потемневшие от времени доски. – Не могу поверить, что Лизы больше нет.
Я обнял ее за плечи.
– И я не могу. Лиза была особенная. Она тебя очень любила, мама.
– Я знаю. Я ее тоже любила.
– Лиза это знала.
Она погладила меня по руке.
– Почему ты не женат, Монкси?
– Видимо, не нашел ту, с которой захотел бы прожить всю жизнь.
– Да, это самое важное – найти себе спутницу. Но жизнь такая короткая. – Она помолчала. – Мне бы хотелось чаще видеться с внуками. Тяжело, когда они так далеко.
– Я знаю.
– Вы с Биллом разговариваете?
– Иногда.
– А я и не помню, когда мы в последний раз говорили. Бедный Билл. У него с твоим отцом были сложные отношения. Так обидно.
– Не то слово.
– По-моему, Бен слишком много от него требовал.
– Думаю, ты права.
– А вот ты… Твой отец души в тебе не чаял. Гордился тобой, всем про тебя рассказывал. Ты знал это? Да-да. Он тебя выделял.
– Пожалуй, знал. Лиза всегда так думала. Да и Билл тоже. Но если честно, я больше ценил твое беспристрастие, чем его внимание.
– Ну, конечно, – улыбнулась она. – Не зря он тебя выделял.
– Спасибо, мама.
Разговор подрывал мою решимость. Мать мыслила абсолютно ясно, говорила здравые вещи, была собой.
* * *
поллок[52]: Прошу вас.
мур[53]: После вас.
поллок: Нет уж, давайте вы первый.
мур: Нет, вы.
поллок: Нет, вы.
мур: Ну, хорошо.
* * *
Так мы стояли с матерью, и ветер с залива задувал мне под рубашку, пробирал до озноба. Я старался представить подступающее к матери одиночество – как она просыпается в чужой постели, видит незнакомые лица, ест непривычную еду, – но вместо этого думал о собственном одиночестве. Я позволял себе слишком долго не отвечать на письма друзей и считал, что они вычеркнули меня из жизни. Мне стало стыдно за свой эгоизм, за эту сосредоточенность на себе, даже когда все мысли должны были быть о будущем матери.
– Пойдем? – спросила она.
– Мама, я хочу объяснить тебе, что происходит.
– Да, милый?
Я обнял ее покрепче и, пока говорил, смотрел на воду.
– Твоя болезнь быстро прогрессирует. Врач об этом предупреждал. – Я собрался с духом. – Помнишь, как ты стояла в лодке посреди пруда?
Мать засмеялась.
– Что?
Она явно не поняла, о чем я.
– Ты уплыла в лодке на середину пруда, и мне пришлось добираться до тебя вплавь. – Смех сменился напряженным молчанием. – Ты не пустила Лоррейн в дом и вошла ко мне в кабинет с отцовским пистолетом. Ты закрылась в ванной на свадьбе Лоррейн. Мама, я боюсь, что ты уйдешь и заблудишься или причинишь себе вред. С сегодняшнего дня ты будешь жить в другом месте.
Она потянула вниз край свитера.
– Пришло мое время?
– Боюсь, что да.
– Я знаю, что ты все сделаешь, как надо, Монк.
* * *
На моей первой циркулярной пиле стоял пластиковый защитный кожух. Я честно опускал его каждый раз, когда распиливал доски: радовался, если пила шла легко, и ругался, если из-за щитка приходилось выключать станок или вытягивать из него наполовину распиленную доску. Высокий вибрирующий звук лезвия меня и правда пугал. Я же и видел, и слышал, на что способен этот диск, а иной раз и запах напоминал о его разрушительной силе – стоило доске чуть дольше задержаться на лезвии, как тянуло горелым. Потом я стал снимать кожух, работая с широкими досками, а после прикручивал его обратно. Потом начал прикручивать его через раз, потом еще реже, пока однажды уже не вспомнил, куда его сунул. С тех пор я распускал доски, не думая о том, что могу потерять палец, или что диск сорвется и раскроит мне череп. Я полюбил и запах горелой древесины, и визг пилы, и вид первой зарубки, которую лезвие оставляет на нижней кромке доски.
* * *
И вот мы с матерью прибыли туда, где ей теперь предстояло жить. Пока шло оформление, она демонстрировала такую ясность ума, что я уже был готов увезти ее обратно на залив. Но сотрудницу центра, которая вела прием, это не смутило – она продолжала задавать вопросы и заполнять бланки. Мы прошли в комнату матери – по сути квартиру, только без кухни. Мать провела рукой по казенной мебели и слегка поморщилась.
– Хочешь, я привезу сюда что-нибудь из дома? – спросил я.
– Было бы неплохо. Ты сам реши.
Мы вышли во двор, и там мне стало совсем тоскливо. Пожилая женщина в кресле-каталке смотрела на меня умоляюще, словно просила заговорить, сказать, что я ее знаю, сказать хоть что-нибудь. Кругом были одни старики, все чего-то ждали. Некоторые выглядели бодро. В основном женщины. Во дворе солнце пригревало сильнее, и ровный зеленый газон, простиравшийся до кованой ограды, как бы отменял предвестие осени, почудившееся мне утром. Я обернулся к матери и увидел, что она бредет к ограде.
– Мама! – я поспешил за ней. – Мама! – Догнал и развернул.
Лицо отсутствующее, чужое. В сознании вместо меня – пробел. Она позволила отвести себя обратно в комнату. Сопровождавшая нас молодая сестричка держалась на расстоянии, но, видимо, понимала, что происходит. Она помогла мне уложить мать и выпроводила из комнаты, сказав, что побудет с ней. Уходя, я обратил внимание на мебель: всюду, где можно, она была мягкая, а где нельзя – с закругленными краями. Ничего я из дома не повезу.
* * *
Мы с Биллом пришли на Восточный рынок
