видит глаз. По крайней мере, так меня учили: мол, задача художника – создавать миры в безграничном пространстве одной картины. Поверхность – бумага или холст – это не само произведение искусства, а лишь место, сохраняющее образ, краску, мысль. Но
стул… Стул – это и пространство, и холст; он занимает место. Место холста – на стене, место картины – на холсте, а стул – это уже часть интерьера. Я подумал об этом в связи с “Моим изварщением”. Так называемый роман имел больше общего со стулом, чем с картиной; я задумал его не как произведение искусства, а как арт-объект. Он был не тем, что видит глаз, а тем, чего нельзя не заметить, – то ли дорожным знаком, предупреждающим об опасности, то ли могильной плитой. Эти мысли помогли мне не сгореть от стыда, глядя в зеркало после того, как я согласился на сделку, о которой в тот вечер сообщил мне по телефону мой литературный агент.
– Некто Уайли Моргенстайн предлагает три миллиона за права на экранизацию, – сказал Юл. – Алло? Монк?
– Я здесь.
– Как тебе?
– Прекрасно. Ты шутишь? Потрясающе. С души воротит.
– Он настаивает на встрече.
– Скажи, что я ему позвоню.
– Он хочет лично. За три ляма можно и согласиться. Я ему пока не сказал, что Стэгга Ли на самом деле не существует.
– И правильно. На ланч с ним пойдет Стэгг Ли.
Юл засмеялся.
– Ты окончательно рехнулся. Это как? Нарядишься сутенером?
– Нет, просто надену темные очки и буду очень немногословным. Устраивает?
– Из этих трех миллионов триста тысяч – мои. Смотри не спугни.
– Ага, не спугну. Все, побежал.
– Погоди. В “Рэндом-хаус” такой ажиотаж вокруг книги, что они теперь хотят выпустить ее до Рождества.
* * *
Когда после разговора с Юлом я вышел на кухню, Билл спросил, все ли у меня в порядке. Я сказал, что все хорошо, а он сказал, что идет в ресторан со старым приятелем. Сказал, что тот скоро за ним заедет. Сказал, чтобы я его не ждал и ложился.
* * *
Раньше я как-то не замечал, что коробка с письмами Фионы к моему отцу пахнет лавандой и розовыми лепестками. В этот раз я не стал перечитывать письма, но засмотрелся на почерк – рука, которая его выводила, не сделала ни единой помарки. Это могло свидетельствовать о глубине чувства. Я представил ту руку – маленькую, но крепкую руку медсестры, с подстриженными ногтями, ловкую, как у ткачихи. Я по очереди доставал и разворачивал каждое письмо, потом пролистал страницы “Сайлеса Марнера” – для отца это был странный выбор. В книге я обнаружил клочок бумаги; на нем был манхэттенский адрес сестры Фионы в Нижнем Ист-Сайде. Ее звали Тилли Макфадден.
* * *
редактор: Как неожиданно.
стэгг: Звоню узнать, нужно ли что-то исправить в рукописи – вы же собираетесь выпустить книгу раньше.
редактор: Нет, все идеально.
стэгг: Когда будут гранки?
редактор: Мы не будем вас утруждать, все сверим сами.
стэгг: Тогда одно изменение.
редактор: Конечно.
стэгг: Название будет другое. “Блять”.
редактор: Простите?
стэгг: Блять. Одно слово.
редактор: Но мне так нравится “Мое изварщение”.
стэгг: Оставим для следующей книги. Эта будет называться “Блять”.
редактор: Боюсь, это невозможно.
стэгг: Почему?
редактор: Для многих это непристойное слово.
стэгг: Оно часто встречается в романе. Плевать, что думают “многие”.
редактор: Это может навредить продажам.
стэгг: Вряд ли. Если хотите, я верну аванс и отдам книгу в другое издательство.
14
Страшно, конечно, что, отрицая или отказываясь признавать свое участие в маргинализации “чернокожих” писателей, я оказался далеко по “другую сторону” той черты, которой, по сути, нет, – черты в лучшем случае воображаемой. Я не писал, чтобы оставить свидетельство или дать выход своему возмущению социальной несправедливостью (хотя всякая литература в каком-то смысле об этом); и я не опирался на так называемую семейную традицию устного повествования. Никогда никого не стремился освобождать и не пытался вслед за другими в очередной раз “правдиво изображать” подлинную жизнь моего народа. Да и не было у меня народа, жизнь которого я знал бы достаточно хорошо, чтобы ее “правдиво” изобразить. Возможно, будь я писателем сразу после периода Реконструкции[55], моей целью было бы улучшить участь моих угнетенных собратьев. Но какая ирония! Я стал жертвой расизма именно потому, что не разыгрывал расовую карту и сопротивлялся попыткам воспринимать мое творчество исключительно сквозь призму расовой идентичности. А мое материальное положение поправит книга, которую я ставлю в один ряд с произведениями откровенно расистскими. И вдобавок придется нацепить маску – стать тем, кого ожидают увидеть в качестве автора этой дряни. В образе пресловутого Стэгга Ли я уже говорил по телефону с редактором, а теперь предстояла встреча с Уайли Моргенстайном. Ничего, справлюсь. Даже интересно. И приятно было получить чек.
Джелли, Джелли
Джелли
До утра.[56]
Узрите незримое![57]
* * *
Билл не ночевал дома и появился только утром. Все время улыбался, говорил быстро и сбивчиво. Я уже сложил в сумку несколько любимых маминых записей и собирался отвезти их ей вместе с CD-плеером. Мне показалось, что Билл ведет себя как человек, употреблявший наркотики, но какие именно, я не знал – никогда не умел определять это по поведению. Я спросил, в порядке ли он.
– Да. А что? – ответил он.
– Не знаю, – сказал я. – Просто ты какой-то… другой.
– Другой? В каком смысле?
– Неважно.
– Нет, объясни, что ты имеешь в виду. – Внезапность реплики лишь подчеркивала ее резкость.
– Ничего, – сказал я. – Просто подумал, что ты ведешь себя как человек, употребляющий наркотики.
– Да? Какие?
– Не знаю. Мне все равно.
– Это потому, что я тебе не помогаю, да?
– Нет.
– Злишься, что ночевать не пришел. Надо было позвонить?
– Все, я поехал к матери.
– Я ради этого прилетел. – Билл изо всех сил старался не вести себя как человек, употребляющий наркотики. – Но вижу, нужды во мне нет.
– Ты поймал меня на выходе. Я тебя ждал все утро. Только собрался выходить – ты появляешься. Если хочешь поехать к маме со мной, я подожду.
– Мне надо в душ. А где я провел ночь – мое дело.
– Окей, жду.
– Да, ладно, езжай. Она, наверное, уже волнуется, что тебя до сих пор нет.
Я следил за движением его губ и вдруг поймал себя на том, что слышу бессмысленный набор звуков. Билл говорил
