в невойсковом поселении, — так повстанцы называли еловый пригорок, где разместились со своим бедным скарбом семьи бежавших к Олесю крестьян. Свободные от нарядов люди ежедневно проходили военную подготовку.
Изменения в жизни партизан быстро сказались на их настроении. От шалаша к шалашу поползли слухи, сеявшие сомнения в успехе восстания. Говорили даже, что возникли серьезные разногласия между командирами.
В надежде найти другой проход через болото люди старательно осматривали берега острова и, возвращаясь ни с чем, с тоской поглядывали в сторону покинутых Овзичей. Не раз с этой целью обошел остров и Олесь, но безрезультатно — вокруг лежала непроходимая необъятная трясина.
Две попытки вырваться из западни по захваченной легионерами тропке окончились неудачей. И хотя об этом напоминали три свежих могилы партизан, в отряде все чаще стали раздаваться требования — ударить в лоб. Больше всех за это ратовал дед Дмитрий, но Олесь не соглашался со стариком и продолжал поиски другого пути для отхода с острова.
Однажды, когда Олесь ушел на очередное обследование болота, дед Дмитрий созвал сторонников лобового удара.
— Олесь — хороший человек, — повел речь старик, — он жалеет людей, да только эта жалость может погубить отряд.
— И погубит, если мы сами не расчистим себе дорогу, — поддержали его собравшиеся.
— Правда, так не по дисциплине будет, — почесал затылок дед Дмитрий, — но не отсиживаться же мы пришли на этот проклятый остров.
Через час они напали на заставу легионеров. Каратели встретили партизан сильным огнем, нанесли им большие потери — шесть человек было убито, двенадцать ранено. Спас положение Олесь. Услышав стрельбу, он прибежал на стоянку, возглавил основные силы и сбросил легионеров в болото.
— Что вы наделали, Дмитрий Иванович? — спросил Олесь у старика. — Кто будет расплачиваться за смерть погибших товарищей?
— Ответит виноватый, я отвечу… Наказывай, как положено по Уставу военному, — ответил дед Дмитрий. — Только не сделай этого я — сделали бы другие. Послушай, что бойцы говорят. Святого дела, сказывают они, ради которого шли к тебе, не сделают и жизнь не за понюх табаку потеряют… Так-то…
Олесь посадил деда Дмитрия под арест, а вопрос о нем вынес на общий суд. Старику угрожал расстрел, но его простили.
Эта история заставила Олеся еще раз задуматься над создавшимся положением. Он понимал, что дальнейшее бездействие может привести отряд к гибели.
Было решено оставить на острове для удержания позиции небольшую группу партизан, а остальным силам ночью пробраться через Чертово болото тем путем, по которому возвращался на остров Олесь.
Когда все приготовления были сделаны и партизаны начали прощаться с семьями, Олесю доложили, что на противоположной стороне острова дозор обнаружил какого-то мальчика. Утверждали, что он появился со стороны, противоположной тропе, и идет прямо в лагерь.
Через несколько минут в блиндаж Олеся партизаны ввели Миколку. Он был весь в грязи, болотной тине и настолько устал, что не мог даже рассказать о том, что творилось в селе, хотя ему очень хотелось это сделать. Засыпая на коленях матери, он шептал улыбаясь:
— Мама, я вам нашел вторую тропку… Бабушка Дмитриха послала дедушке харчей и теплый платок… А в нашу землянку посадили заложников…
На следующий день утром Миколка повел Олеся и небольшую группу партизан к месту, где ему удалось пробраться на остров.
— Вот это самое место! — указал пастушок на безлесную полоску болота. Там, где кочки поближе одна к другой, я перепрыгивал, по мху вот до той ольхи полз на животе, — звенел его голос. — А за ольхой и тропка начинается…
Партизаны осмотрели трясину, лежавшую между тропинкой, по которой прошел Миколка, и твердой почвой острова.
Она оказалась неширокой, метров десять-двенадцать, но без риска пройти по ней было нельзя. Миколка пополз по угибавшемуся мху, командир отряда последовал за ним. До ольхи они добрались быстро, но партизаны видели, что и малышу и особенно Олесю на этом коротком пути много раз угрожала опасность. Были секунды, когда казалось, что их вот-вот засосет притаившееся болото.
— Ну как, можно пройти отряду? — спросила, облегченно вздохнув, Пелагея, когда командир и Миколка вернулись обратно.
— Нелегко, но можно, — ответил Олесь. — Правда, дорогу кое-где промостить нужно.
Несколько часов спустя отряд благополучно переправился через трясину. Прощаясь с Пелагеей, которая оставалась за главную на острове, Олесь сказал:
— Мало оставляю тебе бойцов, но уверен, что противник на остров не пройдет. Когда вернется Андрей, немедленно направляй его ко мне. Новое место нашего расположения — три старых дуба, ты их хорошо знаешь…
Олесь поцеловал ее, попрощался с провожавшими бойцов женщинами и, добравшись до ольхи, быстро пошел по тропке.
— За мной, шагом марш! — донесся до провожавших его голос, и растянувшийся змейкой отряд исчез в редкой болотной поросли.
XI
Подвал, в который Зося бросила руководителей стачкома, представлял из себя сырой каменный мешок. Здесь обычно паны хранили соленые овощи. Окон в подвале не было, единственным источником света являлась дверь. Но ее теперь наглухо закрыли засовом, а на нем повесили огромный замок.
Тимофей и Ирина сидели, прислонившись к мокрой стене, а Казимир, шагая по подвалу, косился на мигавшую лампу. В подвал ее принес Яблонский.
— Так повелела пани Зося, — сказал управитель, не глядя на Ирину. — Это ее последняя забота о пане Казимире.
Лампа еле освещала лица узников, от тусклого света они казались неживыми и такими же серыми, как стены и потолок подвала. Только глаза — у Тимофея гневные, у Ирины строгие, у Казимира задумчивые — говорили о том, что все трое продолжали жить той большой жизнью, от которой их пытались отгородить, упрятав в этот каменный мешок.
До слуха едва слышно донесся звук рояля.
— Пани Зося упражняется, — отозвался Тимофей не шевельнувшись. — А о своем возлюбленном и думать забыла.
Казимир круто повернулся.
— Тимофей! — крикнул он зло на друга. — Если ты мне еще хоть раз о ней напомнишь, я за себя не ручаюсь.
— Ну, это, дружок, ты зря. Я ведь знаю, что ты ее любишь.
— Любил, а теперь ненавижу! Понимаешь?
— Оставь его в покое, Тимоша, — вмешалась в разговор Ирина. — Человеку и без этого тошно.
— И не оставлю, потому что знаю, что любит.
Казимир как-то сразу обмяк, сел между Ириной и Тимофеем.
— Может быть, и люблю, — сказал он, вздохнув. — Я и сам не пойму, люблю я ее или ненавижу. Знаю, что только вред нам от нее, а из сердца выбросить не могу.
— Сердцу не прикажешь, — думая о своем, сказала Ирина, — но киснуть нам негоже… Держи себя в руках.
Наступила минута молчания. Тимофей разостлал на земле пиджак, лег навзничь, задумался.
— Люди часто говорят про любовь.
