виноватым за ту нищету, что нас окружала.
– Значит, вы мой брат.
Я кивнул.
– У меня есть еще братья и сестры?
– Есть еще один брат. А сестра умерла. – Я посмотрел на грязное окно. – Я пришел не для того, чтобы бередить старые раны. Отец, похоже, хотел, чтобы его письма нашли, и нашел их я. Насколько я понял, он очень любил вашу мать. Думаю, он хотел вас разыскать, но не представлял как.
– Вы же разыскали.
Она была права, и возразить было нечего.
– Отец оставил вам деньги. – Я достал чековую книжку и ручку.
– Деньги?
Я не уловил, было ли в ее вопросе больше удивления или негодования. Щелкнул ручкой, выдвинув стержень, и повторил:
– Да, мисс Хэнли, отец оставил вам деньги. – Выписал чек на сто тысяч долларов и без колебаний (что меня самого удивило) протянул ей. Никогда раньше я не выписывал чеков на такую сумму. Ощущение было странное, даже голова немного кружилась.
– Вы подумайте, – сказала она, не глядя на чек. – И это все искупает, да? – Она обвела взглядом комнату, словно осматривая ее моими глазами. Словно приглашая меня увидеть, в каких условиях она живет.
– Вряд ли, – сказал я, поднимаясь со стула. – Я просто выполнил свой долг. Всего доброго. – Повернулся и вышел на лестничную площадку.
Она подошла к двери и распахнула ее, когда я уже шел вниз по лестнице.
– Это настоящий чек?
– Да.
17
Только располóжишься на ночь у дороги,
Сразу гонит в шею полицейский строгий.
Вечное вдогонку: “Шевелись быстрей!”
И куда ни ступишь, ничего не смей.[75]
Обратно в гостиницу я решил идти пешком: денег на такси не осталось, а спускаться из своего ада в ад нью-йоркской подземки не хотелось. Прогулка, впрочем, не особенно помогла. На фоне моей внезапно объявившейся родни Стэгг Ли уже не казался просто нелепой выдумкой, а обретал слишком реальные, горько-ироничные очертания. Сидя в квартире Гретхен, я вспомнил клинику моей сестры – женщин, ожидавших приема, детей у них на коленях, младенцев, ползавших по вытертому ковру. Я остановился у витрины небольшой галереи и стал рассматривать выставленные в ней фотографии – мрачные виды безымянного грузового порта, снятые широкоугольным объективом. Людей ни на одном снимке не было, только корабли, краны, бетон и вода. Фотографом значился некто Броктон, и я задумался, что он сделал с людьми, как ему удалось полностью стереть их со снимков.
Я пошел дальше и над зданием склада увидел рекламный щит, привлекший мое внимание разве что свежестью своей краски:
сохраним америку чистой
* * *
Стэгг Ли выходит из своего гостиничного номера 1369. Одет во все черное: черные туфли, черные брюки, черная водолазка, черный пиджак, черная борода, черная фетровая шляпа. Стэгг Ли черен с головы до пят, вдоль и поперек, отныне и во веки веков. Пружинистым шагом он движется к лифту по ковровой дорожке, как по наклонной плоскости – все быстрее, вниз, в темноту.
precibus infimis[76]
Двери лифта смыкаются – створка к створке. Внутри пожилой чернокожий мужчина в скромном коричневом костюме. Он нажимает кнопку “Лобби” и смотрит на светящуюся панель: на ней в убывающем порядке загораются цифры этажей. Не глядя на Стэгга, он спрашивает:
– Вы инженер?
– Инженер?
– Вам что-то непонятно в моем вопросе? – произносит он вызывающе.
– Нет, сэр, я не инженер.
– Жаль, – говорит старик. Двери открываются.
Когда мужчина выходит, Стэгг говорит:
– Хотя в каком-то смысле, да – инженер.
Но старика уже нет.
ridentem dicecre verum quid vetat?[77]
В лифт заходит Айлин Гувер и тычет в кнопку “Лобби”, хотя видно, что она нажата. Айлин не смотрит на Стэгга, но он чувствует, что она заметила все – его цвет, его абсолютную черноту, его рост, его длинные пальцы, его большие ступни. От нее слишком сильно пахнет духами с ароматом гардений. Она касается рукой подвески в виде сердечка на шее. Потом поворачивается к Стэггу с настороженной улыбкой и спрашивает:
– Мы знакомы?
– Не думаю.
– Но где-то я вас видела.
– Правда? Наверное, просто лицо такое. Бывают такие лица.
– Да, наверное.
Двери открываются.
medio tutissimus ibis[78]
Стэгг едет в студию на метро. Поезд рокочет, и так же рокочет желудок Стэгга. Он умирает с голоду. Рядом рокочут другие животы. Стэгг зажат в вагоне среди других чернокожих. На улице все залито солнцем, а они плывут под землей, как тени – каждый к своей остановке.
* * *
В студии Стэгга встречает молодой человек по имени Тод Вейсс, одетый с иголочки. Когда они пожимают руки, Стэгг отмечает мягкость его ладоней. Но самоуверенности Вейссу не занимать. Он продюсер, и стоит ему щелкнуть пальцами, как кто-нибудь срывается с места. Он расплывается в широкой улыбке и проводит рукой по волосам.
– Мы вам так рады, так рады! – говорит Вейсс. – Не представляю, что бы мы делали, если бы вы не приехали. Нам сказали, что вы вообще можете не появиться, но, слава богу, вы здесь. Это прекрасно. Книга просто супер. Пойдемте, я отведу вас в гримерную.
– Без грима, – говорит Стэгг, и голос у него ровный, черный.
– Но это же телевидение.
– Какая разница, я буду за ширмой.
– Точно так. Как же я не подумал об этом. – Вейсс хватает пробегающего мимо ассистента. – Найди ширму, pronto! – Снова Стэггу: – На мне тут тысяча дел. Препоручаю вас Дане.
До этого момента Даны не было видно. Она моложе Вейсса, чернокожая, хрупкая. Предлагает проводить Стэгга в комнату ожидания. Вейсс уходит. Дана ведет Стэгга по длинному коридору, каблуки цокают по деревянному полу. Она не упоминает о книге, молча открывает перед ним дверь и закрывает ее, когда он проходит внутрь. Стэгг садится.
Дверь открывается.
* * *
– Монк? – Это оказался Юл. – Ты ли это?
– Заткнись, – сказал я.
Юл сел на диван рядом со мной и уставился на мою бороду.
– Так себе маскировка.
– Сойдет. Я все равно буду за ширмой.
Юл покачал головой.
– Ты ходишь по лезвию ножа, дружище.
Я спрятал лицо в ладонях – борода мешала. Хотелось плакать. Я был так потерян, так одинок. Посмотрел на Юла.
– Кто-нибудь, кроме тебя, знает?
– Никто, даже у меня в офисе. Ну, Изабелла, бухгалтер, в курсе, но она почти не говорит по-английски. Вряд ли она что-нибудь поняла.
– И все это ради денег, – сказал я.
Юл кивнул, усмехнувшись.
– А может, и нет, – добавил я.
Юл помолчал,
