шарю. — Пи-и-п
у вас тут добра. Отпиваю воды. Теплая.
– А лед где, пи-и-п?
Стоит пялица.
– Сорян, бэби, – гаварю, – С языка сорвалось. Иди ко мне, тут места вагон.
Пялица.
– Сядь уже, – велю.
Бухаица всей пи-и-п аж диван трищит. Кладу руку ей на плечо – она вся настреме.
– Да расслабься, Клеона, че ты. Дома ж никаво нет.
Тычу пальцем в ее сисяндру и шептю: “Тут мой бэби ужинает”.
Клеона настреме но хихикаит.
Мну ее буфера.
– Вот это сисяндра, – шептю. – Ну-ка посмотрим, чем ты кормишь маево бэби. Даш попробовать?
Она жмурица и типа такая: да. Оттягиваю ее рубашку, глядю на лошадиный лифан. Пробую сзади расстигнуть, но, пи-и-п, не подлезиш. Велю: “Помогай давай”.
Клеона заводит руки назад – одну через голову под воротник, другую сбоку под рубашку – расстегиваит пи-и-п. Сисяндры вываливаюца, как подушки, как мешки с песком. Хватаю их и давай сосать. Она стонет, а я ей пи-и-п всякую шептю, че в голову лезет, а сам тискаю и сосю, тискаю и сосю. На стенных часах адин час. Пи-и-п, у меня же стрелка с Жолтым и Тито в бильярдной, надо ускорица. Валю Клеону наспину и расстегивую ее штаны, про сисяндры не забываю, а она стонет. С такой пи-и-п штаны хрен стяниш, но я стягиваю и вгоняю по самые помидоры. Бэм – и я уже в ней! Клеона вижжит, а меня прет неподецки. Долблю как дятел, а она в слезы, глазища на меня выкатила и орет, чтоб слез. Но я уже в полтыке от кайфа, лыблюсь.
– Прям завораживает, – говорит Кения, качая головой. – И да, я знаю: кто-то из тех, кто смотрит нас дома, сейчас, возможно, думает: ну и язык. Но поверьте, правдивее не бывает. За такой талант, друзья, полагаю, можно простить нашему гостю его застенчивость.
В зале раздаются аплодисменты, возгласы одобрения и поддержки.
Я выглянул из-под маски Стэгга Ли и увидел за кулисами Юла. Он слегка похлопал в ладоши, кивнул мне, чуть пожал плечами, а потом поднял вверх большой палец – от этого мне захотелось провалиться сквозь землю. Я отвел взгляд и уставился на свои ботинки, представив, как отражаюсь в их начищенной до блеска коже. По другую сторону ширмы что-то тараторила Кения Данстон. Что именно – не имело ровным счетом никакого значения. Я встал и ушел.
Горемыка мокнет под дождем —
Бог не дремлет, да забыл о нем.
И звучит Браунс-Ферри блюз…[79]
18
В Вашингтон я летел сломленным и, пожалуй, еще никогда не был так близок к самоубийству. Представил, как суну голову в духовку, но поскольку мать давно сменила газовую плиту на электрическую, понимал, что в лучшем случае запеку себя заживо. Представил, как пущу в дело отцовский пистолет, но годы чтения научили меня, что в человеке слишком много мест, куда кусок металла может угодить без фатальных последствий – и что тогда? Останусь там же, где и сейчас. Вдобавок возник страх, что, очнувшись после трехлетней комы, я обнаружу на запястье бирку с надписью “Стэгг Ли”. От этой мысли меня передернуло, а женщина, сидевшая рядом, решила, что я так реагирую на любезно предложенный ею мятный леденец.
– Можно просто вежливо отказаться, мейт[80], – сказала она. Видимо, была из Австралии.
Я извинился:
– Простите, просто задумался.
– Я тоже не люблю летать, – сказала она. – Что-то вид у вас невеселый.
Я кивнул. Разговаривать не хотелось, но один раз я уже проявил невежливость.
– Ох, невеселый. Уж не собираетесь ли сунуть голову в пасть крокодила?
– Надежный способ?
Она засмеялась. Сказала:
– Оттяпает подчистую. – Потом чуть отодвинулась, чтобы получше меня рассмотреть. – Не, мейт, вы норм.
– В каком смысле?
– В прямом: вы мне нравитесь. Но если решите себя прикончить, я буду говорить, что нравились. В прошедшем времени, понимаете?
– Понимаю.
– Вам бы в Австралию съездить, – сказала она. Она не была крупной женщиной, но звучала внушительно. – Есть у нас такие места в пустыне – по сравнению с ними даже ад покажется раем. Вернулись бы сюда и радовались каждому дождичку.
– Вы думаете?
– Отец мой любил повторять: “Когда тебе плохо, найди того, кому хуже, – и станет легче”.
– Просто поэт ваш отец.
– Вообще-то сволочью был порядочной. Зато я жизнь полюбила, пожив с ним рядом. Если понимаете, о чем я.
– Понимаю.
Она снова протянула мне мятный леденец, и на этот раз я взял его, развернул и положил в рот.
– Вообще-то ужасная гадость, – сказала она.
– А по-моему, ничего, – сказал я.
* * *
Телефонное общение с другими членами жюри удручало, раздражало и изнуряло. Все как один они были без ума от романа “Блять” Стэгга Ли.
“Лучший роман афроамериканского автора за многие годы”.
“Настоящая, жесткая, беспощадно правдивая проза”.
“Такая яркая, такая живая”.
“Энергия и дикость этого простого черного парня – как глоток свежего воздуха”.
“Думаю, ее будут изучать в школах, несмотря на мат. Такая в ней силища”.
“Важная книга”.
Хоть и был ты чернокожим,
Но сочтемся, подытожим:
Ты честней меня и лучше, Ганга Дин.[81]
* * *
В доме было холодно. Мать – без изменений. Жизнь – без изменений. У меня вышла новая книга, но, слава богу, никто не знал, что я ее автор. При этом продавалась она хорошо. Очень хорошо. Просто потрясающе. Я прочитал много книг, которые считал достойными, но мои коллеги по жюри и слышать о них не хотели. Короткий список состоял из пяти названий, но лишь потому, что таковы были правила.
Вот эти книги:
(1) “Традиции” Зины Лиснер
(2) “Монте-Кристо” Ж. Тонкина
(3) “Уйти с Луны” Хорхе Каррето
(4) “Счастье воина” Хуя Дуна
(5) “Блять” Стэгга Ли
Мы собирались еще раз обсудить финалистов и выбрать победителя в феврале – на последнем заседании непосредственно перед церемонией награждения в Нью-Йорке.
* * *
“Das Seitengewehr pflanzt auf!”[82]донеслось до меня. Я вздрогнул, но не проснулся – только понял, что сплю и что вижу сон. То, что за мной явились фашисты, само по себе было страшно, но по-настоящему пугало другое: зная, что сплю, я все равно не мог проснуться. Я прятался в густых зарослях кустарника на закате. Передо мной расстилалось пастбище, за ним стоял французский фермерский дом, а дальше – фруктовый сад. Немцы выходили из сада, следуя
