мне подняться первым. Наверху растет морской фенхель, в нем приютились птичьи гнезда. Пчелы собирают мед. Я прихватил с собой ирландскую флейту и теперь исполняю джиги посреди цветов. В свои пятьдесят два я стою в гидрокостюме на вершине тридцатиметровой башни и даю сольный концерт птичьему собранию.
Мой юношеский псевдоромантизм, желание предстать опереточным пастушком вряд ли выглядит нелепее, чем лихорадочная суета какого-нибудь трейдера из Сити, считающего себя взрослым.
Мораль стека: самоутвердиться можно, сделав шаг в сторону, не причиняя вреда общему целому и ничего от него не требуя.
Глава двадцатая
Уроки маленьких стеков
Как мы уже знаем, красота стека не определяется его высотой. Кадильница маленькая, а источает дивные ароматы. Лампа Аладдина – безделушка, но в ней обитает могущественный джинн.
Ни уровень опасности при восхождении, ни мистическое состояние, возникающее на вершине, не связаны с размером морских столбов. Многие скалы, едва достигающие тридцати метров в высоту, преподали мне ценный урок, который надолго останется в моем сердце.
С берега стек может казаться незначительным. Загадка морских башен в том и состоит: мы ничего не знаем о заключенных в них тайнах. В Броселиандском лесу (вспомним легенды о короле Артуре) странствующий путник не ведал, что ждет его на другом конце моста.
Это относилось и к нам на Сицилии, у подножия Этны, со стороны того ее склона, что ближе к Катании. В пять утра рыбаки на деревянных лодках выходят из порта Ачи-Трецца. Этна еще погружена во мрак. Облаченные в гидрокостюмы, мы дожидаемся рассвета на волнорезе. На востоке над горизонтом появляется синюшно-бледная полоса света. День выглядит так, будто ночка у него выдалась тяжелой.
В двухстах метрах от причала вырисовывается конический силуэт стека Фаральоне Гранде дей Чиклопи (Faraglione Grande dei Ciclopi[103]). Из-за сильного течения в проливе довольно высокие волны. А нам нужно пересечь его вплавь так, чтобы остаться незамеченными.
Выдвигаемся. В темноте скользят три лодки. Ни один из рулевых нас не засекает. Подъем на высоту двадцати пяти метров по столбчатому базальту[104], изъеденному тысячелетними солеными ветрами, оказывается недолгим. Мы карабкаемся по этому скоплению «дымоходных труб», соединенных базальтовыми перемычками, и в конце концов оказываемся на вершине шириной с письменный стол, поросшей чахлым кустарником, чьи корни разрушают скалу. На западе встречает рассвет Этна, окутанная сиреневой дымкой. Для момента, когда солнце пробуждает этот мир, лаская его золотистыми лучами, у итальянцев есть специальное название – enrosadira. На вершине мы замираем, обретя равновесие с этой изливающейся красотой. В те времена, когда миром правила она, люди слагали о ней легенды.
В то утро никто не донес на нас карабинерам. Люди больше не любуются рассветом над стеками, и в этом преимущество времен нынешних.
Спускаемся по веревке, прыгаем в воду. Быстро доплываем до причала. Бедный стек. Если смотреть на него из порта, он похож на мужской причиндал. Можно было бы отпустить сальную шутку, сказав, что стек напоминает античного бога плодородия Приапа, принимающего водные процедуры. Но в столь дивный час не возникает желания непристойно острить про лингамы и всё такое прочее.
Легенда о морских столбах городка Ачи-Трецца – красивейший способ отдать дань уважения Истории, которую придумал человек, доверив Географии символически объединить разные эпохи. Скалы Чиклопи – это огромные камни, которые в поэме Гомера бросал Полифем с вершины горы во флотилию Одиссея, чтобы отомстить за полученное увечье. В XX веке на этом базальтовом столбе установили статую Пресвятой Девы. Обращенная лицом к Этне, она приглядывает за берегом. Так в этой островерхой скале воплощается невообразимый синтез гомеровского эпоса и христианства, единение Афин и Иерусалима, союз мифа и веры, Гомера и Иоанна Крестителя, Циклопа и Богоматери.
Полифем и Мария! Вот вы и соединились.
Этот христианско-эллинистический альянс чудища и Мадонны я жажду всей душой, хочу верить в него разумом, и мои глаза радуются ему – воспетому в солнечных лаудах.
Благодаря объединенным силам Креста и Олимпа поэты XIX века, и в первую очередь лорд Байрон, воспылали страстью к Греции так, что готовы были отдать жизнь, лишь бы вытеснить Полумесяц обратно в Азию.
Как же надежно защищены жители Ачи-Трецци этой дозорной башней, объединяющей главы эпической поэмы, что начинается в пещере и заканчивается в яслях. Только сицилийский стек, взращенный вулканом, вопреки устоявшемуся мировому порядку, позволяет Матери Сына Божьего обитать на лавовом островке в компании богов моря и света.
В другой раз я убедился в истинности пророчества, заключенного в стеках-«безделушках», на которые взбираешься легко и быстро, на востоке Шотландии, в заливе Уик. Здесь руины замка находятся на самом краю пропасти. Глазу не распознать, где заканчивается каменная кладка, а где начинается скальная порода. За́мок сливается с черным утесом. Крепостная стена продолжает отвесный берег. Это место объединяет все мотивы каледонского[105] фольклора: руины, море, гуляющий по ландам ветер. Трудно упрекать Вальтера Скотта за то, что он верил в привидения.
Этот памятник XV века построен кланом Синклеров в мрачном, тяжеловесном стиле, преобладавшем в ту эпоху. От подножия замка до стека мы доходим по сланцевой платформе во время отлива, почти не замочив ноги. Надо поторапливаться, чтобы не оказаться в морской ловушке. Подъем на пятнадцатиметровую скалу из хрупкой породы будет быстрым. По всей ее длине идет трещина, создающая ряд крючковатых зацепок для рук. Стек состоит из таких же слоев сланца с зазубренными краями, что и стены замка. Внешний вид морского столба, как и рукотворной башни, определен скальной породой. Геологическое время создавало пласт за пластом сто миллионов лет. Люди построили башню за три года.
Что из них стек, а что – башня? Они подражают друг другу. И оба мимикрируют под окружающую почву. А куда же поднимаемся мы? На сторожевую башню укрепленного за́мка напротив полуразрушенного стека или же на сланцевый столб в тени средневекового донжона?
Лучшее взаимное воздаяние почестей для скальной и готической башен – быть похожими друг на друга.
Мне нравится физическое отражение природы в творениях человека. Это реальное присутствие Бога, Который и есть мир. Иногда архитектура сливается с ландшафтом, воплощая в себе его дух. В берберской деревушке под названием Тагия дома будто поглощены горой. А сколько раз в древнем Тибете я всматривался в складки гор, в гранитных склонах которых таились почти невидимые дома и обнаруживали себя только когда взгляд выхватывал какую-нибудь странную архитектурную деталь, нарушающую их мимикрию и подтверждающую наличие иного миропорядка! Человеческого ли? А в Деволюи романская колокольня Матери-Церкви словно повторяет – цветом и фактурой
