Роан ничего не ответил.
3
Кокэй[18] сказал:
– Поэтические «состязания мастеров»[19] давно уже не проводятся. Давай мы с тобой сразимся в сочинительстве!
– Сочинять стихи не трудно, но в наше время следует это назвать «состязанием торговцев»[20], – ответил я, и он умолк.
4
Когда я написал, что (в старину) не было правил использования азбуки[21], Наоми[22] отдал это вырезать на досках и напечатать. Старец Харуми из Эдо[23] заметил: «В некоторых местах автор в научном труде выпячивает своё я».
Отвечу так: я – это талант, только другими словами. Когда Яо уступил Шуню Поднебесную[24] – это было его эгоистичное я. Тан-ван говорил: «Из трёх углов сети выпускаю, в один угол добываю»[25], – вот откуда пошёл эгоизм. По воцарении в Поднебесной династии Чжоу, род Цзи основал сорок два царства, а потомкам (поверженного) рода Инь позволил основать одно лишь царство Сун – мудрые государи древности тоже действовали эгоистично[26]. Суть их эгоизма в отговорках: силой отнимали трон, а представляли это как отречение.
Вряд ли стоящее это занятие – толковать старые книги. Но мир наш существует уже давно, слова менялись, разными иероглифами передавали один и тот же слог, и по смыслу иероглифы использовали в разных значениях – вот люди и сравнивают, строят предположения, это обычное дело. И я в своей работе высказал то, что было в мыслях. Тао Юань-мин говорил: «После того, как усвоишь общий смысл написанного в книге, узнать ещё что-либо невозможно, так это и следует оставить»[27]. О том же и история, как он поглаживал кото без струн, говоря: «От одного вида весело»[28]. Тут есть резон.
Я, старый, думаю, что кое-кому моя теория пришлась не по нраву, вот он и говорит всякое, мол, я с ума сошёл[29]. Отвечу ему так:
Смёл пожар Большого Будду,
Рухнули опоры.
Муравьи, что неустанно
Там точили ходы,
Ныне развелись повсюду[30].
Хань Юй говорил: «Думай не столько о хвале до, сколько о хуле после»[31], – но и хвала, и хула зависят от личных пристрастий.
5
В молодые годы, вслед за другими, я считал очень занимательными стихи, которые зовутся хайку[32], высоко их ценил. Да и после того, как стал учиться слагать пятистишия вака[33], время от времени забавлялся сочинением хайку. Я смиренно думал, что пятистишия очень трудны и мне не по силам, но когда по совету людей обратился к одному тюнагону[34], он отметил в моих стихах удачные места. Я порой спрашивал его о том, что было непонятно, а он говорил: «Дотошный вы человек! Ладно, подумаем».
В конце концов ответа не было, и, ощущая своё бессилие, я собрал и прочел труды Кэйтю[35], толкующие старые слова. И всё же, неясные места ещё оставались. Я чудом свёл знакомство с учителем Фудзивара-но Умаки[36] из Эдо, и он подробно разъяснил все мои сомнения. Однако когда мне было лет сорок пять, этот наставник получил назначение на службу в столицу (Киото), отправился туда и вскоре скончался. Ему было за пятьдесят.
Я очень горевал о нём, но так случилось, что сам я в то время взялся за ремесло лекаря, каждый день разъезжал из конца в конец, и уже не думал искать опять хорошего учителя. В возрасте от сорока трёх до пятидесяти пяти я много и старательно трудился[37]. Это не было ремесло, которому я обучался с детства, и в конце концов я заболел, а чтобы набраться сил, поселился в деревне, в уединении. Свободного времени было много, и снова вспомнилось прежнее. На старости лет я продвигался в науке (с трудом), как «рыба на исходе пути в тысячу ли»[38], к тому же не всегда был согласен с тем, что говорили мне мои учителя. Я обратился к книгам и многое для себя извлёк, а то, что непонятно, откладывал в сторону, как учит Тао Юань-мин.
Один человек сказал: «Биться над тем, что непостижимо, – это не учёность, а невежество»[39]. Воистину так, за неясные места я не берусь. Но есть человек, который силится растолковать старые слова. К нему приходит много учеников, и всех их он именует «детьми». Конечно, у него много вольных толкований. Говорю про человека из провинции Исэ[40]. Считается, что, опираясь на «Кодзики», он сумел постичь древность[41]. Я, старик, злословлю:
Хоть и чушь городит он,
Но учеников – подайте!
Люди говорят недаром:
Толкователь-побирушка
Кодзики Дэмбэй[42].
Сказано: «Самоучка ограничен»[43]. Но если в начале обучения я следовал за наставником, то потом уже не беспокоился, как бы не остаться самоучкой, а в одиночестве размышлял у окна, до боли в глазах вперивши взор в книги. Называется ли это «выставлять своё я», или как-нибудь иначе, но только так я узнал большую часть непонятного.
6
Мабути[44] будто бы сказал: «Когда уподобляют сакуру облаку или называют её снегом, это не режет слух только у одного-двух искусных мастеров». Но ведь даже приверженцу Учения монаху Сайгё[45] сакура виделась облаком, облако – сакурой, а когда он три года провёл в горах Ёсино, то во множестве стихотворений восклицал: «Ах, облако!»[46] Я, старый, так скажу: одни песни этого монаха о суетном, другие вознеслись над суетой, но в мире лишь суетные песни известны повсюду. Да и не только с песнями так, в любом учении и в искусстве полно таких вещей, как «соловей и слива», «Додзёдзи» и «Мива»[47].
7
Вот уже пятнадцать лет я живу постояльцем в столице[48]. Хоть и для себя пишу, нельзя обойти вниманием здешнюю старину. За тысячу лет даже здесь, в оплоте императора, знали и расцвет, и упадок. В подражание строениям города Нара[49], здесь одно подле другого стояли два дворцовых здания: то, в котором император обычно соизволял пребывать, и так называемый Тёдоин[50], где совершались важные государственные дела и церемонии. Если выйти из дворцовых ворот, то к югу вёл проспект, называемый Судзаку Одзи, ширина его была восемнадцать дзё[51]. В самом городе дороги, по которым проезжал император, были шириной восемь дзё, прочие – четыре дзё. Пожалуй, там, где
