в медицине. Его учение гласит: «Что бы ни сочли мы достаточным, это всегда больше, чем достаточно». Так оно и есть, но я, старый, бурчу себе под нос:
– Всё же летом одежда не должна быть лёгкой. Однослойные одежды можно надевать только летними ночами, после часа Обезьяны[83].
15
Ян Чжу[84] говорил:
– Сто лет – предел долголетия. Столетнего возраста не достигает и один из тысячи. Но пусть даже прожито сто лет – половина срока приходится на младенчество и старость. Во время ночного сна и днём, впадая в забытьё, проводят ещё половину от половинного срока. Если подсчитать, в десятке с небольшим лет[85], которые есть в распоряжении человека, не найдётся и единого часа без огорчений, пусть малых.
Чжуан-цзы говорил:
– Жизнь имеет пределы, познание пределов не имеет. Стремиться к беспредельному, будучи в пределах, – опасно[86].
16
Стремление людей нажиться на своей славе – недуг нашей мирной эпохи. Таких людей нынче множество, во всех искусствах и учениях у них кипит работа. Можно назвать это издержками политики замирения[87].
17
Вот говорят: «Мудрецы… Будды…» А ведь они тоже знавали и удачи, и неудачи. Конфуций бубнил: «Сяду на плот и поплыву по морю…»[88] Но даже если бы он приплыл в нашу страну, на сердце легче не стало бы: ему бы не дали развернуться, ведь место на рынке уже занял Шакья Муни[89]. Семеро будд[90] – это будды Хосё, Тахо, Мёсики, Кохакусин, Рифуи, Канроо, Амида. Шестеро будд пребывают в бедности и лишениях, среди них только будда изобильных сокровищ Тахо держит маленькую лавочку и может прокормиться[91]. А что до остальной пятёрки – и имена-то редко услышишь. Так неужели в счастье и несчастье, в успехе и неуспехе они выше людей?
18
Как почитаешь свиток о милосердии Каннон[92], так выходит, что ни случись – она выручит. Божественная милость, прямо как у христианского Царя небесного![93]
19
Если считать, что золото человеку враг, то сердцу нет покоя. Но если просто относиться к деньгам бережно и аккуратно, ничего страшного не случится.
20
Не в былые времена, но и не теперь, в гавани Сакаи, что в провинции Идзуми, где «ни ветра, ни волн нет в заливе Тину»[94], издавна проживал богатый человек по имени Цукумо Хатиэмон. Из стариков у него осталась одна мать, и не было такого, чего бы он не сделал для её удовольствия. Будь он беден, власти бы его наградили за такое поведение, дали бы десять серебряных монет, а он бы должен был нарядиться в хакама и пойти по городу с визитами, мол: «Благодарю за милость»[95].
Весной светает рано, солнечные лучи пронизывают бумажные перегородки сёдзи, и вместе с причудливыми звуками вороньего и воробьиного гама, просыпается матушка. Умница-невестка, не дожидаясь служанок, уберёт постель, приготовит воду для умывания, соберёт на стол – ничего не упустит. Тут в спешке входит хозяин:
– Погода сегодня на редкость. Хорошо бы отправиться в Сумиёси и Тэннодзи, а пообедаете в чайном доме «Росюнан», как обычно[96].
Матушка, как всегда приветливо, осведомляется:
– И ты со мной?
А сын на это:
– Хотел бы сопровождать вас, да отец жены обещал заглянуть к нам по пути в Кисю – вдруг пожалует? Сегодня я не могу вас сопровождать. А вот и паланкин готов! – Он вскакивает с места, чтобы достать ларчик с чайной утварью и сладости в дорогу. Сопровождают матушку две служанки, приказчик и мальчик из лавки. Сын прощается с ней у ворот.
Она была ему не родная мать, и происхождение её, похоже, не было низким. Она преданно служила прежнему хозяину дома, разделила и тоску его одиноких ночей, хотя своих детей не родила. Точно родная мать она заботилась о нынешнем хозяине, но и сама день и ночь радовалась: «Удостоилась я почтительного сына!» Смышлёные внуки ластились к ней, точно котята. Каждый день заходил врач, который их пользовал, Модзу Сюнтаку:
– Чайку выпьем? Разрешите налить вам ещё?
У него была превосходная манера вести чайную церемонию. Отец жены этого Сюнтаку, китаец Чжан Жуйту[97], приплыл к сим берегам от смут эпохи Мин, и пока гостил, родилась у него дочь. Она унаследовала отцовские дарования, почерк и слог её были столь же изящны, как у Ли и Вана[98], и она зарабатывала на жизнь тем, что давала уроки. Учеников у неё было множество, что детей, что взрослых, да и собственный её ребёнок, что называется, «щебетал как воробьи на крыше училища Кангакуин»[99].
Однажды матушка возвращалась из храма Тэннодзи, по дороге собирая у подножия гор травы патринии, кровохлёбки и темеды. У моста Яматобаси за паланкином пошла какая-то беднячка с младенцем у груди, она протянула слуге бумагу – видимо, прошение. Слуга удивился, но принял, а когда прибыли домой, сразу отдал старой госпоже – мол, вот какое дело. После трапезы госпожа велела открыть заднюю дверь и вышла в сопровождении служанки:
– Она здесь? Всё, что в бумаге написано, я поняла, а теперь уходите. Вы пишете, что будет позор для нашей семьи, что собираетесь умереть, но даже если вы умрёте вместе с ребёнком – что тут можно поделать? Вот это поможет вам продержаться, – она бросила золотой, захлопнула дверь и удалилась.
Когда обо всём этом услышал Сюнтаку, он воскликнул: «Как жаль её!» – и велел непременно вернуть женщину. Он был с этой женщиной очень сердечен, и его учёная супруга тоже была к ней очень добра и говорила: «Как хорошо, что её нашли и привели!». Они её осыпали милостями, даже удочерили, и когда ребёнку исполнилось десять лет, Сюнтаку взял обоих в Эдо, куда ехал поздравлять своего отца с девяностолетием.
Отец его тоже вздохнул:
– Какая грустная история! – и велел оставить ребёнка. – Его следует отдать в хороший дом, – сказал старик.
В конце концов, для мальчика настало время подняться до «голубых облаков»[100], и он служил у важной и грозной персоны. Вот какая трогательная повесть!
21
Где была шелковичная плантация – там нынче чайные дома. Вот что рассказывал мне покойный батюшка. В старину с моста Сандзё видно было храм Гион[101]. Вдоль дороги, как идти туда, тянулись сосновые рощицы, река Камо не текла грязью, а театры стояли на улице Ямато-одзи[102]. Вернее, были просто площадки, обнесённые верёвками и завешенные циновками, и заглянуть мимоходом мог даже тот, кто
