диктовку бабушки:
«Дорогая Маня, поздравляем тебя с днём андела. У нас в реткой много землянки, мы ходим, комары стену от избы отвалили, мама и дедушко всё ишо косят. Дяде Яше на войне отстрилили ногу, он домой пришол с костилом. Сынко не как не ходит в поскотине, и мы ему траву носим. До свидания. Валя».
После прочтения письма у меня поднялось настроение, которое было испорчено Александровой Марией – Гром-бабой, так называли её в цехе. Она была очень быстрой, энергичной, с мужской ухваткой и манерами непревзойдённого агитатора. Многих рабочих она довела до слёз и отчаяния, когда заставляла подписываться на облигации военного займа.
Она всегда с жаром выступала на собраниях: «Вы тут в тылу жируете! Не видели войны! Не слышали выстрела! Вы! Вы не испытали горя! Так давайте же отдадим пятидневный заработок! А женщины пусть собирают тёплые вещи и вяжут носки для фронта.
Молодёжь! Создадим ударные фронтовые бригады! Все как один встанем на стахановскую вахту! Не будем уходить домой! Перейдём на казарменное положение!
Да будут едины фронт и тыл! Поможем, товарищи! У нас цель одна, всё для фронта! Всё для победы!»
Благодаря агитации этой дамы отказался от брони восемнадцатилетний мальчишка Мишка Сибирцев и ещё двое молодых ребят из других цехов. Домой они не вернулись. Все трое погибли.
В каком «шибко партийная дама» была чине, я не знаю, – ни технолог, ни мастер, но совала свой нос везде. Могла наорать и на начальство, и на рабочих, особенно молодых учеников. Её, казалось бы, незыблемый престиж был подорван самым ничтожным мужичонкой из моторного цеха.
Саша Дятлов был эвакуирован, как и многие москвичи, вместе с мотоциклетным заводом, семья его осталась в Москве. Не прошло и двух лет, как ему до смерти захотелось обратно в столицу. Не знаю, то ли ему смертельно надоел грязный заштатный уральский городишко или была какая другая причина. Возраст к тому времени у него уже непризывной подошёл. И стал Саша уверенно добиваться, чтобы его уволили. А его никак, ну никак не увольняют. И он совсем отбился от рук. Перестал работать, сидит у станка и спит. Никакой силой сдвинуть невозможно. Зарос бородищей, волосы на шее, как у попа. Даже Александрова ничего сделать не может. Уж орала, орала она, хватала и трясла за грудки, а он как мешок муки али сноп какой. Дошёл совсем. Не умывается, грязью зарос, и вши по нему ползают. Уж она и про фронт ему, и про войну, и про фашистов. Нет! Ничего! Никак не реагирует. Начальника привела, ещё мужиков, подняли Сашу, и повела она его в баню, чтобы привести в образ. Саша зашёл в мойку. Вот сидит она полчаса, час, а Саша не выходит. Стала беспокоиться. Как быть? А вдруг он угорел?
– Посмотрите, там зашёл мужчина и не выходит, что с ним? – обратилась она к первому попавшемуся мужику.
– Да он и не раздевался даже, спит.
Ну что ты будешь делать? Не слушается Саша даже Гром-бабы. Молчит, а не слушается. Из общежития его выгнали, всем надоел. Пришлось его уволить и отправить домой.
Через некоторое время кто-то ездил в Москву и его видел. Сашу было не узнать, говорят, в костюме, при галстуке, побритый и подстриженный.
Как только люди не добиваются своей цели? Вот и Сашка Дятлов прошёл прямо по краю. Времена были суровые – в тюрьму попадали и за гораздо меньшие проступки.
Александрова, чтобы замять произошедший с ней казус, переключила своё внимание на наглядную агитацию. Она велела тщательно побелить одну стену, наклеить листы ватмана и сделать на стене стратегическую карту наших сражений, сама она, конечно, принимала самое активное участие. На карту были нанесены города, где шли бои, и направления наших войск отмечались красными стрелками, а немцев – чёрными. Она добилась, чтобы в цехе установили репродукторы, и все работающие должны были слушать сводки Совинформбюро. Рабочие, заслышав голос Левитана, собирались у репродуктора. В это время наступала гробовая тишина, все внимательно слушали, боясь пропустить хотя бы слово. «23 августа наши войска в результате ожесточённых боёв сломили сопротивление противника и штурмом овладели городом Харьков…
В Донбассе, в районе южнее Изюма и юго-западнее Ворошиловграда, наши войска продолжают вести успешные бои с противником. Юго-западнее Ворошиловграда наши войска за время трёхдневных боёв продвинулись вперёд и заняли свыше тридцати населённых пунктов, в том числе город и железнодорожную станцию Донецко-Амвросиевка.
В течение 22 августа нашими войсками на всех фронтах подбито и уничтожено 85 немецких танков. В воздушных боях и огнём зенитной артиллерии сбито 134 самолёта противника».
Бог с нами
Ну когда же кончится этот ад? Мне девятнадцать лет, а я чувствую себя пожилой женщиной. Каждодневная каторжная работа выматывает все силы. Пареньки, мои одногодки, тысячами гибнут на фронте, а мы, рано постаревшие девчонки, роняя слёзы, шепчем молитвы, чтобы закончилась эта страшная, бесконечная война.
– Маня, как там дела на войне-то? – спросила меня соседка. – Говорят, гонят немца-то?
– Да! Гонят! Во многих местах уже Днепр перешли.
– Значит, война скоро закончится! Пожалуй, к Новому году выгонят!
– Выгонят-то выгонят, – ответила я. – Да война-то ещё долго будет. Вот увидишь, наши освобождать другие страны будут, которые под немцем были.
– Это к чему ещё кого-то там освобождать?! Пусть они сами освобождаются! Мы и на своей земле довольно народу положили.
– Так-то оно так, но ведь нас никто не спросит…
Вот уже десятый день ночная смена, с восьми часов вечера. Любе дали в леспромхозе лошадь, и днём мы поехали на Гавань за дровами. Топляки торчали, одним концом вмёрзшие в лёд, и их никакой силой нельзя было выворотить. У нас с собой пила, которая ничего не берёт, и топор, который ничего не рубит. Мы весь день промучились с этими топляками. Кое-как пособирали дров, отпиливая концы толстых брёвен, торчащих из-подо льда.
Приехали домой уже поздно, и я сразу, не отдыхая, побежала на завод. И вот я на смене, работы, как обычно, много. Я изнемогаю, а время остановилось. Я еле двигаюсь, как замёрзшая лягушка. И вот я в Калиновке, мы вместе с бабушкой Сусанной, она весёлая, молодая, нарядная, идём по ягоды, по цветущему лугу. Лето, тепло, красота, а кругом цветы – белые ромашки. Я остановилась, а бабушка ушла вперёд. Вдруг кто-то хватает меня за плечо и трясёт, но я никак не могу проснуться. Наконец, открываю глаза. «Господи, боже мой! Иосиф Самойлович! Откуда он взялся?» Мне ужасно стыдно, я сижу на полу, привалившись к
