Ознакомительная версия. Доступно 26 страниц из 167
– Рано тобе, государь, баить о сем, – встрепенулся Васюк, – намного я тобя старей, да и то мыслю еще годков десять прожить.
Василий Васильевич усмехнулся, но ничего не ответил. Он думал о своей болезни и о том, что духовное завещание еще не составлено и не написано.
– Неровен час, – проговорил он вполголоса, – все в руках Божиих, обо всем заране надо помыслити.
– А вот, государь, – молвил дьяк Степан Тимофеевич, угадав его мысли, – в Москву приедем и с Божьей помощью составим духовную, как ты, государь, прикажешь.
Василий Васильевич ничего не ответил, сделав вид, что дремлет, но думы шли к нему со всех сторон и тревожили его сердце. Думал он, что споры с Иваном будут, а Иван-то правильно мыслит об уделах и удельных порядках. Умом-то с Иваном он, а сердце иного требует. Жаль ему равно всех сыновей. Все одно что пальцы они на руке – есть и большие и малые, сильные и слабые, а ни один не отрежешь: все одинаково больно, да и Марьюшка за деток вступаться будет.
Солнце садиться начинало уж, когда Москва их со звоном встретила, но не было в сердце Василия Васильевича полной, светлой радости, как ранее, – покоя в душе его не было. Еще за городскими воротами обнял отца Иван, и это тронуло великого князя до слез.
– Надежа ты моя верная, – сказал он, целуя Ивана, – будет Русь за тобой, как за каменной стеной.
Потом, в Кремле уж, в хоромах княжих, обнял он сноху свою, поцеловал внука Ванюшеньку, сыновей всех и дочку Аннушку, но был молчалив, хотя и весьма ласков.
– Недужно мне что-то, – молвил он только и велел Васюку вести себя в опочивальню.
Пошла с ним под руку встревоженная и печальная Марья Ярославна. Когда остались они одни в опочивальне, Василий Васильевич крепко и нежно обнял свою жену и вдруг заплакал, как ребенок, всхлипывая и вздрагивая плечами.
Марья Ярославна оцепенела вся от страха и боли душевной. Вспомнилось ей, как плакал он так же вот после ослепления, при первом свидании с матушкой Софьей Витовтовной. Не понимая, в чем дело, она вдруг как-то почуяла ясно, что надвигается на нее тяжелое горе.
Она обнимала и ласкала мужа, как малого сынка своего, и сама обливалась слезами. Наконец Василий Васильевич успокоился, тоска и ужас отошли от него. Он будто перешагнул через жуткую пропасть, как через неизбежное, и покорился этому неизбежному.
– Все в Божьей воле, Марьюшка, – заговорил он наконец, тихо и медленно. – Так положено роду человеческому от Господа. Из жизни сей переходим мы в жизнь вечную.
Она громко заплакала и, заглушая рыдания, прижалась лицом к груди его. Он стал гладить ее волосы и, когда Марья Ярославна затихла, молвил:
– Духовную хочу яз составить, Марьюшка, отказать всем, кому что, из вотчин своих и тобе, люба моя.
Марья Ярославна сразу встрепенулась, как птица на гнезде своем.
– Меньших-то не обидь, Васенька, – торопливо заговорила она, – дабы зла у них не было против Ивана.
– Тобе, Марьюшка, откажу яз Ростов Великий, но с тем токмо, дабы князи ростовские при тобе ведали то, что и при мне, великом князе. И Нерехта – тобе. Куплю же мою, градец Романов и Усть-Шексну, тобе в полную собственность.
– Ништо без тобя, Васенька, мне не надобно. Ты о детях-то подумай, Васенька. Как решил ты?
– Ты знаешь, что Иван сказывает. Не захочет он уделы множить и смуту чрез них сеять. Ведь Иван-то не о собе думает, а гребта его о государстве, о всей Руси. Прав он, Иван-то, и наш владыка Иона так же мыслит.
– А кто из деток-то наших против Ивана может, – ласково и нежно молила Марья Ярославна. – Кто его осилит? Крепче он бабки своей…
– Слушай, Марьюшка, – перебил ее Василий Васильевич, – ведь даже брата твоего, Василья Ярославича, удел мы взяли. Ведь и он против нас зло замышлял. Посему надобно великого князя вельми укрепить. Дам яз Ивану: великокняжение с жребием моим на Москве и села Добрятинское и Васильцево. В удел же ему дам: Коломну, Володимер, Переяслав, Кострому, Галич, Устюг, Вятку, Суздаль, Нижний Новгород, Муром, Юрьев, Велику Соль, Боровск, Суходел, Калугу, Алексин и села московские.
– А другим-то что? – ахнула, всплеснув руками, Марья Ярославна. – Почитай, все отдал ты Ивану!
– Хватит и другим, Марьюшка, – продолжал Василий Васильевич. – Юрью дам яз: Дмитров, Можайск, Серпухов, Медынь и Хотунь.
– Андрею-то что?
– Андрею большому: Углич, Устюжну, Рожалов, Кистьму, Бежецкой Верх и Звенигород. Борису: Ржев, Волок и Рузу.
– А меньшему Андрею и давать-то более нечего.
– Ему дам Вологду с Кубеной и Заозерьем.
– Куда ты его, Васенька, заслал? Почитай, к самому Студеному морю.
– Опричь того, дам ему добрые костромские волости. – Василий Васильевич побледнел вдруг от усталости и, отерев пот с лица, тихо молвил: – Изнемог яз, Марьюшка! Принеси-ка мне чарку водки двойной и вина дряжского да рыбы провесной жирной, а к ужину прикажи гуся или баранины жирной. Новгородский владыка на сем настоял и для-ради болестей моих от поста ослобонил. – Когда Марья Ярославна пошла к дверям, Василий Васильевич нежно добавил: – Токмо ты сама, своими руками, принеси мне все сюда.
После трапезы заснул Василий Васильевич и отдыхал с дороги до самого вечера. Только незадолго перед ужином, не вставая с постели, позвал он к себе Ивана. Уходя из своих покоев, сказал Иван княгине своей Марьюшке с грустью:
– Слаб и печален батюшка-то наш… Изнемог он в пути-то. Сама видела, что, когда приехал, лицом на мертвеца походил. Все сие тяжко и горестно вельми. Сиротеем мы с тобой. Бабки вот нет, мать твоя давно померла. Ныне вот и отец и митрополит вельми недужны. – Обернувшись, увидел он Марьюшку всю в слезах, нежно привлек ее к себе и ласково шепнул в самое ухо: – Зато явился к нам новый гость на землю, наш Ванюшенька.
Марьюшка улыбнулась сквозь слезы и крепко поцеловала мужа.
– Надоть Ванюшеньку кашкой покормить, – спохватилась она и пошла поспешно в детский покой.
Иван проводил ее ласковой улыбкой и, печально вздохнув, пошел к отцу в его опочивальню.
Василий Васильевич все еще лежал в постели, но вид у него был лучше.
Лицо его не было уж таким безжизненным, но и румянец, горевший теперь пятнами на щеках отца, тоже не радовал. Это сильно встревожило Ивана. Мать сидела рядом с ним, и в больших темных глазах ее были печаль и тревога.
– Недужно мне что-то, сыночек, – сказал Василий Васильевич, пожимая ласково руки сына, – а все же хочу тобе поведати, как Новгород нас принимал.
– Не утруждай собя, государь, – возразил Иван, – при недуге своем. Наиглавное-то все от вестников твоих мне ведомо. Отдохни пока, а вот приедет Юрий из Пскова, соберем мы думу втроем да призовем Басёнка, обоих дьяков и подьячего Федора Василича.
– Ин будь по-твоему, сынок, – согласился Василий Васильевич, – токмо одно тобе поведаю. Не гадал яз и не чаял, что грызня такая в Новомгороде у всех промеж собя, а наиболее против господы. Прав ты, Иване, во всем насчет трещины-то. Токмо еще там злоба есть: вся господа против Москвы и воровство нам готовит – с поляками, папой и с татарами они заодно.
– Верно, – подтвердил Иван, – из Казани лазутчики наши, а из Дикого Поля Касимовы сказывают, что с Польшей и с Ордой еще боле у них гоньба вестников. Но и сие мы, по приезде Юрья, рассудим все вместе. Разведаем мы, какой и куда корень Новгород пущает, а как время придет, враз все их и вырвем. Ты вот лучше повестуй, что там злодеи наши деяли, как против тобя замышляли.
Василий Васильевич рассказал сыну о торжественной встрече, о пире в Престольной палате, о двоедушии новгородцев. Когда же поведал он, как нежданно зазвонил вечевой колокол, повалили слуги и холопы бояр из господы, а с ними наймиты всякие из пропоиц и грабителей, Иван угрюмо насупил брови и молвил сурово:
– Время придет, отымем у них мы игрушку сию.
Слушая отца дальше, Иван одобрил и все предосторожности Юрия и Басёнка, особенно же уменье дьяка Бородатого влиять на черных людей в пользу Москвы. Василий Васильевич рад был этому и воскликнул:
– Порадел для-ради нас Степан Тимофеич один не хуже воевод наших с полками их! Помни, Иване, сего дьяка: добре знает он новгородские дела, а наипаче все их злотворения и пакости против Москвы.
Рассказал потом он Ивану, что разболелся он там от сухотной болезни, как раньше не болел, и как архиепископ Иона помог ему. Вспомнив о владычном списке «Добропрохладного вертограда», Василий Васильевич велел Васюку достать книгу и показать Ивану.
– Сей список, – сказал он, – приказал содеяти для меня архиепископ Иона. Он же, как тобе ведомо, и против господы восстал, в безумии укорил их и злодеянии. – Василий Васильевич вдруг рассмеялся и добавил весело: – Тобой еще, Иване, владыка-то господу пугал. «Иван, – говорил он, – токмо и глядит, как ястреб, на град наш». А тут еще вскочил с места старой посадчик Акинф Сидорыч и кричит: «Не трожьте князь Василья, а то гибель нам всем от Ивана-то, гибель!»
Ознакомительная версия. Доступно 26 страниц из 167
