верблюдов.
Стамбул, Ташкент, 1970–1971
Белый конь
Главы неоконченного романа
Первая глава
Карабах
Всю ночь мимо юрты шла конница.
Уходила в сырой весенней тьме из Карабаха, покидая зимовку.
Тысячи уходили вслед за тысячами, а из юрты никого из них в темноте не было видно. Шли мимо. И равномерный топот копыт, как горный поток, не задерживаясь, протекал мимо, но рокот оставался тут, не смолкая, не утихая, словно ничто никуда не уходило, а топталось на месте перед приоткрытой полостью Тимуровой юрты.
Тимур, вслушиваясь привычным ухом, то привставал на постели и сидел, прикрывшись до поясницы одеялом, то опять прилегал, кладя голову на тугую подушку. Не спал.
Подошла весна. Тысяча четыреста второй год по календарям неверных. Восемьсот четвертый год по летосчислению мусульман.
Пришло время. Начинался поход.
Конница шла.
Воины, подремывая в обжитом седле, дыша сырым холодком, видели впереди только голову коня да смутно – спину переднего воина, а дальше там все закрывала непроглядная тьма.
Уходили с пастбищ Карабаха и не задумывались, суждено ли из них кому-нибудь вернуться сюда, на это горное приволье, ныне скрывшееся во мрак.
Тимур послал их на те дороги, откуда начнется новый поход, на то место, куда совсюду сойдутся остальные войска, зимовавшие по разным завоеванным весям.
Он вслушивался в гул идущего войска, и от того возрастала в нем не то сила, не то уверенность, не то спокойствие; возрастало то, без чего не мог он додумать мыслей, еще не совсем додуманных.
Теперь во тьме, под мерный гул движения, удалось собрать все мысли, сжать их и как бы отжать, осмыслив главное.
Поход, который он накануне приказал начать, его досадовал. Совсем не туда надо бы идти этой весной. Не туда бы двинуться. Приходилось поневоле – поневоле! – идти не в ту сторону, куда стремилась мысль, где его ждала желанная удача. То главное, что сулило верные и многие победы, добычу, какой еще никогда не случалось взять, а главное – он твердо знал: тогда на свете, во всей вселенной кончилась бы всякая, чья бы то ни было, власть, кроме единственной, его власти.
Эта цель была – Китай.
Он, как спелый плод на бахче, лежал беззащитный, полный золотого, сладостного сока, и ждал его, чтоб он только наклонился и поднял его с земли, как волшебный ларчик, где все лежит, чего хотел, чего всю жизнь ждал, к чему всю жизнь шел.
Некому там воспротивиться могучей силе Тимура, некому помешать ему завладеть тем заветным волшебным ларцом.
Надо бы сейчас встать, повернуть всю конницу налево, и еще не успела бы наступить зима, дело было бы сделано.
Но вместо желанного, решающего похода приходилось покорно начинать поход направо, на Запад, на османов, ибо немыслимо оставить у себя за спиной Баязета, сильного своими войсками, зорко следящего за каждым движением Тимура.
Уйти на Китай, оставив у себя за спиной османов, означало, как это уже случалось, что все завоевания минувшего года опять захватит Баязет, опять явится неугомонный разбойник Кара-Юсуф, опять в Дамаск вернется Фарадж из Мисра, опять…
– Нельзя оставить!
Он почти вслух подумал это, как с досадой думал это всю зиму в Карабахе.
Осенью проезжие франкские монахи, ехавшие из Султании к их королю в Фариш, подносили ему подарки и говорили:
«Первый враг вашей милости, великий государь, это негодник Баязет. Он не насытится завоеваниями, он вам первый враг, ибо, кроме вас, нет никого, кто мог бы сокрушить его силу».
Умные монахи. Может быть, их разум просветлен молитвами, ибо, случается, человека просветляет молитва, даже когда молятся не тому Богу, который есть истинный Бог. Был бы только человек воодушевлен на молитву своей верой!
Конница проходила. Гул не смолкал, наполняя ночь.
Изредка позвякивало железо – оружие или сбруя. Взвизгивала либо вздумывала заржать какая-то лошадь. Сырая тьма глушила все эти звуки, и только топот не смолкал всю ночь.
Уже утро близилось. Мгла поседела. Полз туман. А конница шла, проходила. Из тумана показывались хвостатые бунчуки, когда появлялась голова новой тысячи. Показывались и снова тонули в тумане.
Тимур встал. Усталый. Из сухого тепла юрты вышел на сырой холод. Вдали обозначились горы. Примятая трава скользила под сапогом.
Ночь не прошла даром. Не спалось, а зато думалось.
Исподволь пора собираться на Китай. Пусть начался поход на запад, на Баязета, но ведь можно готовить и новый поход.
Свой каждый поход Тимур начинал задолго до выхода войск. Он начинал поход посылкой в задуманную страну купеческих караванов, где шли его проведчики. Паломничеством одиноких безоружных дервишей к святыням той земли. Ведь в каждой стране есть базары для караванов и святыни для дервишей. Посылал послов с подарками к беззаботным правителям, дабы высмотреть, какова их сила. И чем ближе подходило время для выхода войск, тем чаще в ту сторону уходили купцы, послы, паломники.
Туман рассеивался. Утро наступало.
На ветру крепко пахло лошадьми.
Конница проходила мимо, и уже из ее рядов замечали его, одиноко стоявшего с краю от белой высокой юрты. Его лошадей на приколе. Его барласов, охранявших юрту. Но никому не было разрешено его видеть; он сам знает, надо ли его видеть, можно ли его узнавать. Надо будет, он сам даст знак, чтобы его узнали.
Он смотрел на подернутые туманом нарядные юрты своих жен, поставленные неподалеку. В тот год его семья зимовала с ним.
Смотрел и думал. Его лицо оставалось равнодушным, ничего не выражало. Так, случалось, он кого-нибудь слушал, заранее решив, что от слов собеседника ничего не изменится, какими бы словами ни пытался тот переубедить его; терпеливо скучал, даже не вникая в доводы или просьбы, но слушал.
Здесь собеседника не было, но, может быть, ему слышался докучливый голос из своих ночных раздумий, и он терпеливо разрешал ему договорить.
Медленно он шел по сырой, скользкой траве к большой крайней юрте, к юрте великой госпожи. Поодаль, так же медленно, поотстав, двигались за ним хранившие его барласы. Вокруг еще все спало. Только конница безмолвно продолжала проходить сотня за сотней, тысяча за тысячей, и слева от их пути загорелась заря.
Так, впереди зари, он и вошел в юрту Сарай-Мульк-ханым.
Вдохнул ночной, спертый, но уютный домашний воздух.
Служанки, в чем-то помогавшие великой госпоже, спорхнули, как стайка вспугнутых птиц.
Она сидела на ковре среди юрты, а перед ней, голенький, опрокинувшись навзничь на зеленом платке, румяный, остро пахнувший со сна, ворочался, суча кулачками в рот, годовалый правнук.
Она, не вставая, взглянула на Тимура
