и опять склонилась над малышом, протирая ему ножки цветастой ветошкой.
Тимур присел на корточки рядом с ней, разглядывая младшего из наследников своего царства.
– Мать у него прихворнула, я и велела его сюда принесть.
– А что с ней?
– Ничего… женское.
– Это проходит! – объяснил он, как бы успокаивая жену.
– Я велела ей отлежаться. Так здоровей будет.
Он недолго помолчал и, как бы невзначай, спросил:
– А меньшая госпожа… Вполне ли здорова?
Он спрашивал о своей другой жене, о Тукель-ханым, монгольской царевне. Года полтора назад умер ее отец, правитель Моголистана Хызр-ходжа. Вскоре там начались тяжбы его сыновей за власть. Вражда разгорелась. Четверо сыновей, родных братьев царевны Тукель-ханым, разорвали на четыре части силу и землю Моголистана. Тимур всех их знал: старшего Шами Джехана, который за четыре года до того приезжал в Самарканд от имени отца поговорить о мире и согласился уступить Тимуру области, прилегавшие к Ташкенту. С Шами Джеханом Тимур договорился и о своей женитьбе на его сестре в знак приязни между их владениями. Другой царевич – Мухаммед Оглан – был молчалив и, прежде чем слово сказать, долго посапывал, будто ему душно, прикидывался смирным, но среди братьев был всегда себе на уме. Шир Али, третий из сыновей, любил забавы, охоту, ловок был воровать красоток из дальних аулов, а украв, запаривал коней, мчась по степи с добычей, задыхаясь от спешки, хотя не за всякой красоткой гналась погоня. Младший был тих, ласков, любил гостить у сестры, однажды даже ходил с Тимуром в поход, когда обоз с женами и внуками сопровождал его до Кабула. Там он и оставался в обозе, дожидаясь возвращения Тимура из Индии.
Всех их знал Тимур. Осиротев, все они, а больше их самих – их военачальники и вельможи, ожесточились одни на других, пошли вразброд. Тут, в эту смуту, на них и нагрянул своевольник Искандер из Ферганы, застал всех врасплох, нахватал добычу. Но не за добычу наказал его Тимур по пути из Халеба. Наказал за ослушание, за то, что общая беда объединила этих четверых царевичей, и что там сложилось ныне на беспокойной границе с монголами, разобраться стало непросто. Царевичи после Искандерова набега начали мириться между собой, соединять свои войска. Не задумывают ли по молодости всяких дерзостей, пока Тимур держит в этой дали всю свою силу? Пока земли Тимура с той стороны открыты? Вот какую кашу заварил Искандер своим добычливым набегом.
Надо бы втайне заслать туда приглядчивых людей, подержать их там, поближе к царевичам: там нужна тишина, чтоб дорога по монгольским степям везде была спокойна. Ведь тою дорогою он пойдет на Китай. Когда он всю свою силу двинет туда, никакие царевичи ему не помеха. А до той долгожданной поры они могут всякий разбой натворить. Эти родные братья ее, этой меньшой госпожи его царственного гарема.
– Не хворает она?
– Чего бы ей хворать? А только после отцовой смерти часто задумывается.
– Задумывается?
– Тоскует, что ли.
– А?
– Тоскует. Молчком сидит. Задумывается.
– Нехорошо.
– Да ведь здорова!
– Надо бы к ней лекарей звать. Здорова была б, не задумывалась бы.
– А можно и позвать. Пускай бы повеселела.
– Я нынче ж их пришлю, какие из них смекалистей.
Он еще посидел, рассеянно балуясь с правнуком.
Мальчик забавно косил глаза то на бабку, то на Тимура.
Наконец, покряхтывая, Тимур встал.
Тяжело пошел в своем меховом халате.
Юрта Тукель-ханым высилась тут же, по соседству, зарумянившись на заре своими белыми войлоками. Белые войлоки, расшитые красной и золотой каймой. Юрта Тукель-ханым. Перехваченная широкими ковровыми лентами. Нарядная, словно в укор скуповатой великой госпоже, жалевшей шелку и золотых ниток на украшение своей юрты.
Отпахнув край кошмы, он вступил в темную духоту. Увидел на ковре поднос, на подносе серебряный китайский светильник в виде аиста. По другую сторону огонька с полу неуклюже поднялись грузные мамки, неумело натягивая на толстые плечи узорчатые халаты и шубы. Видно, разоспались, из ночи в ночь ночуя у постели своей повелительницы. Царевна Тукель-ханым привезла их с собой из монгольской степи, уезжая в супружескую жизнь, к своей новой службе, в чужую землю. Тогда Тимур сам выезжал встречать эту правнучку Чингиз-хана, красавицу, дочку издавнего противника, как залог доброго соседства. Встретил ее в Ташкенте. Много было празднеств, пиров, даров. Даров щедрых, всем напоказ, взаимных. Тогда-то монгольский хан Хызр-ходжа и отступился от своих прав на Ташкент – добрый подарок. Четыре года прошло.
Мамки раздобрели от праздности и теперь заслоняли от него Тукель-ханым, пока кланялись, пока опомнились, пока уносили с полу свои одеяла и подушки.
Когда, встревоженные, они ушли, он увидел ее, еще не вставшую с постели, и, оставшись с ней вдвоем, подошел ближе.
– Нежишься?
– Еще ведь рано, государь.
– Кому рано, а кому – давно пора.
– Прикажешь подняться?
– Да нет, лежи. Лежи!
Он сел около светильника и всмотрелся в заспанную царевну.
– Здорова ли ты?
– Будто ничего.
– А то я вижу, что ты не то…
– Да нет, право, ничего.
– Мне видней, ты лучше полежи. Я к тебе лекарей пришлю. Чего ж хворать, когда есть лекари?
– Да если б я хворала… А надо, так пускай придут, государь. Разве я против?
– Вот и придут. На то и немочь, чтоб лечить.
– Я поднимусь…
– Лежи, говорю!
Он встал, нечаянно задев ладонью поднос, отчего светильник шатнулся.
И вышел.
У серых юрт уже хлопотали служанки, разжигали очаги. Поднимались дымки, поднимались невысоко и потом тянулись в темную сторону, прочь от зари, истаивая.
Он пошел к себе. Пошел так же неторопливо. И охранные барласы молча следовали за ним.
Одного из стражей, стоявших у входа, послал кликнуть лекарей.
Недолго еще постоял у юрты.
Конница уже прошла. Следом провели стадо слонов, не то накрытых, не то обшитых овчинами.
Стало пусто. Просторно. Со стороны воинского стана слышались голоса. Кто-то равномерно стучал: хворост рубил, что ли. Порыв утреннего ветра порой доносил пахучий кизячий дым со стана.
Но зоркими глазами приметив вдали торопливых лекарей, спешивших сюда, он вошел в юрту.
Среди лекарей особенно тороплив был китаец: он покрикивал на своего прислужника, и так запыхавшегося, разминал свои узловатые, желтые, будто бамбуковые пальцы, и они потрескивали в суставах. Изредка, искоса, на бегу он щурился на других: всем ли видна его расторопность, его готовность тотчас одолеть внезапный недуг повелителя? Робея втайне перед таинствами китайских лекарей, но не желая заискивать, двое самаркандских табибов спешили особняком. Белобородый, запахивая раздувающийся халат, что-то говорил другому, чернобородому в небольшой чалме. За ними поспешали и их прислужники, неся какие-то свертки.
Тимур велел пустить к себе только двоих, а прислужников барласы оттеснили от юрты. Смешанные
