голову высоко вскидывает, будто не идет, а играет. Чем-то приглянулась опытному Худайдаде.
Сунув поводья страже, Худайдада вперевалочку, похлопывая плеткой по сапогу, деловито направился к Тимуру.
Шел, казалось, независимо, но всегда робел, когда шел к повелителю.
Полвека прожили стремя в стремя, над большими тысячами войск главенствовал, а робел.
Вместе начинали нелегкую дорогу от захвата отары овец у зазевавшихся пастухов до захвата великих царств, отвагой и хваткой радовали друг друга; по войскам был славен отвагой, а робел, идя к Тимуру: знал, что Тимур каждую его мысль видит.
Войлоки у юрты оказались откинуты. По ковру, как по лугу, гулял свежий ветер.
Переступив порог, Худайдада замер. Поклонился. Опять замер, ожидая, пока Тимур скажет, зачем позвал.
Тимур хлопнул ладонью рядом с собой. Худайдада осторожно сел на это место.
Помолчали, сидя рядом. Двое стариков плечом к плечу.
Наконец Тимур, глядя в даль, простершуюся за распахнутой юртой, спросил:
– Слыхал?
– О чем?
– А сам ничего не думал?
– Насчет Баязета, что ли?
– О Баязете нечего думать: поход начали. А что за Баязетом делать?
– Насчет Китая, что ли?
– Значит, думал!
– А как же: после Баязета чем-то надо войска кормить.
– А как туда идти?
– Дорога известна. Через Хызр-ходжу, покойника. Ух, зловредный у него был вояка этот… Камар-аддин.
– Твой выкормыш.
– Иного щенка прикормишь, верный пес вырастает. А человек не пес. У тебя тоже вон Тохтамыш из рук ел, а теперь что?
– Оба нынче по дальним лесам кроются. Не о них забота.
– А об ком же?
– Хан, покойный Хызр-ходжа за разум, было, взялся, да помер. Вот и теперь не поймешь: чего от кого ждать? Хановы сыновья наследство делят. То погрызутся, то снюхаются. А вздумают, так и на наши города кинутся, пока нас там нет.
– А что же делать, когда наши силы на Баязета двинуты?
– Нам тех царевичей надо на глазах держать. Они нам нужны: на Китай пойдем через их землю. Табуны-то брать у них. Баранины-то с них спросим. Надо, чтоб они свое хозяйство берегли. Пока между собой грызутся, хозяйству разоренье.
– И что же теперь делать?
– Ты людей кругом знаешь. Может, приметил кого, каких я не знаю.
– А каких надо?
– Чтоб там между царевичами голос имели. Чтоб не только всю ту сумятицу видели, а и понимали б, откуда степь загорается. А загорится, сумели б на месте погасить. И чтоб званьем были годны, не робели б перед царевичами, сами б их в руки взяли.
– Посмекать надо.
– Вот и посмекай.
– И тоже непростое дело: как их туда заслать? Если пойдут да явятся, царевичи враз поймут: подосланы. Какое уж тут доверие, какой уж голос, когда их слова заведомо от нас. Непроста загадка!
– Та загадка разгадана. Надо людей отбирать. Тут ты мне и помоги. Кое-кого я уж знаю. Да надо б побольше послать.
– Много пошлем – доверия им еще меньше будет. Да и как послать?
– У меня меньшая госпожа захворала. Ей лекари велят в степь ехать. Ну а людей с ней пошлем для почета, для услужения. Она братьев проведает, погостит там, пока поправится. А люди не могут же ее одну оставить. Да и надежная охрана при ней нужна: дорога туда, дорога оттуда – дело опасное, охрана при ней нужна надежная.
– Этак легче людей подобрать.
– О том и говорю. Да не горячись, осмотрись по стану, по людям. Походи попримечай. А царица пока займется сборами в путь. Понял?
Худайдада промолчал озабоченно. Тимур, понимая его мысли, сказал:
– То-то!..
Этим закончив разговор, он было отпустил Худайдаду, но, почти уже вслед ему, добавил:
– Конница пошла. Большой совет не тут, там соберем, когда войска сойдутся. Тут собирать зачем? А там спросим их, надо ли нам на Баязета идти. Там они и скажут.
Худайдада его понял:
– Когда уже войску деваться некуда!
– Ну, это как они решат. Там и хан Султан-Махмуд свое скажет!
– Там решат! – согласился Худайдада, понимая, что это они вдвоем шутят. И, довольный, что пошутил с повелителем, быстро, на широко расставленных кривых ногах, заспешил в седло, на свою буланую игрунью.
Тимур во все многие и долгие годы своего правления везде прикидывался почитателем монгольских ханов. Войско держал по монгольскому строю. Везде с собой таскал безропотного чингизида, объявив его ханом, а себя только эмиром при хане. Чеканил деньги, ставя на них имя хана, а себя лишь после него, строчкой ниже, как эмир хана. Себя с гордостью называл ханским зятем – гураганом, в свою родословную вставил бабку из правнучек Чингиз-хана. Старшего сына женил на внучке Узбек-хана, чтобы и сын звался гураганом. А когда старший сын Джехангир умер, эту его жену, безропотную Севин-бей, отдал другому сыну – Мираншаху, чтоб по ней и Мираншах звался гураганом. И внукам искал невест из чингизидок. И у самого были в женах две чингизидки; великая госпожа – Сарай-Мульк-ханым, дочь Казан-хана, и эта заболевшая, затосковавшая – Тукель-ханым, меньшая госпожа.
Но когда ныне правители или историки сравнивали его походы с завоеваниями монголов и не видели в том разницы, он с яростью отвечал им, что всю жизнь освобождает свою землю и смежные земли от монгольских завоевателей, свергает их иго, изгоняет их ставленников и отпрысков.
Монголы, завоевав земледельцев Мавераннахра, вытоптали сады и поля, разрушили, обезводили каналы, превратили нивы в пастбища для своих бесчисленных стад и табунов, а Тимур приказал снова рыть каналы, снова оросить землю, возродить поля, оживить труд земледельца. И когда ему напоминали о сходстве его завоеваний с нашествием монголов, он приказывал сперва осмотреть поля, покрывшие урожаями недавние монгольские пастбища, и злословие смолкало.
Но можно ли было ходить в походы, если бы бессчетных воинов не кормила хлебом родная земля! Стал ли бы надежным его родной Мавераннахр, если бы народу там было нечего есть! Когда дома нет хлеба, никакими добычами, со всего света отправляемыми в Самарканд, не порадуешь земляков. К тому же за радостью, за преданностью народа строго следили верные люди: мало ли какие мысли могли взбрести в голову соотечественников! Нехорошие мысли в иную голову лезут не только от голода, но и от жира. Многих он поощрял, когда эти люди радовались его победам, восхищались его походами, безжалостными к неверным, беспощадными к монгольским последышам, жестокими к ослушникам. Не сулит он любви и к четырем монгольским царевичам, четырем чингизидам, братьям его меньшой госпожи.
Тукель-ханым день ото дня становилась нетерпеливей.
Путь в родные степи поманил ее.
Жила бы тут и не влеклась бы домой. Привыкла, сияние здесь, великий почет, безропотное ей служенье. Неоценимые дары и сокровища, изо дня в день возраставшие, здесь падали к ее ногам, принадлежали ей, развлекали и радовали.
И так бы оставалось навсегда.
