class="p1">Но повелитель пришел и сказал: «Ты больна».
Прислушалась к себе, и верно: покалывает в боку.
Повелитель ей сказал: «Поезжай, съезди в свою степь».
Задумалась о том, и уже нет сил остановиться.
Уже ее воспитательница, ее тетка Кебек-биби хлопочет, следя за укладкой сундуков. Уже сама она перебрала, перемерила свои украшения, отбирая то лучшее, что возьмет с собой. Уже ее слуги – мужья ее служанок – шарили по всему обозу, готовя арбы для дальней дороги, приглядывая лошадей.
Подошло время и Тимуру ехать к войскам, соединившимся в предназначенных городах.
Ее же дорога пролегала через Азербайджан, через Иран, через Мавераннахр, к далекому озеру Иссык-Куль, а оттуда – через горы – домой. Огруку, огромному обозу Тимура с его женами, внуками, сокровищами, – путь через Армению.
Самому ему – дорога в османские земли.
Вперед уехали конные сотни расчищать дороги, по которым пролягут эти длинные пути.
Первым в путь приготовился выезд Тукель-ханым.
На конях, покрытых праздничными попонами, ее ждали ряды стражи – юноши, отобранные из удальцов, обряженные дорогой одеждой, какую сменят в дороге, но будут надевать при проезде через большие города. У каждого были припасены и особые наряды, изукрашенные золотым узорочьем, и завидное вооруженье для того далекого дня, когда меньшую госпожу встретят ее братья.
Прощаясь, Тукель-ханым обняла великую госпожу.
И вдруг монгольской красавице стало страшно. Вдруг она поняла, что отрывается от того, что стало ей не только привычно, но без чего, может быть, ей уже нет жизни. На мгновенье она обмерла, обняв плечи великой госпожи.
Тукель-ханым не то вздохнула, не то простонала:
– Ой, куда ж это я…
Но Сарай-Мульк-ханым маленькой, твердой ладонью потрепала ее по ослабевшей спине:
– Теперь уж некогда. Крепись. Все сюда глядят.
И это помешало ей упасть и разрыдаться. Она устояла на ногах, а сама под сурьмой и румянами вся побледнела.
Пошатываясь, она попрощалась с Туман-акой. Неуверенно, спотыкаясь, дошла до милой ей Севин-бей, жены Мираншаха. И та, видя ее застывшие глаза, шепнула:
– Ну, не навек же!
– Ой, чую: навек.
– Наша участь: крепись!
Едва она откланялась остальному гарему, мамки подхватили ее под руки и повлекли к арбе, к большим красным колесам.
Ее подняли, подсадили, и она села, открытая перед тысячами людей.
Над ней возвышался, как купол, верх повозки, выкованный из серебра и позолоченный. Перед ней нетерпеливо топтались, покрытые зелеными шелковыми чепраками, высокие лошади. На двух сидели верхом возницы. Четыре остальных, позвякивая серебром цепочек и украшений, казалось, гордились собой.
Справа от царицы, на место, где следовало бы сидеть невестке, села Ольджай-бика, младшая из дочерей Тимура: откуда же взять невестку, когда еще и детей-то у меньшой госпожи нет.
Слева села ее воспитательница, тетка, заплаканная Кебек-биби.
Сзади, сразу за спиной, сели две невольницы, чтобы в пути она могла на них опираться.
Поместились в этой арбе и молодые рабыни, отобранные из самых красивых, веселых и речистых, чтобы развлекать царицу в дороге и служить ей.
Стража, отправлявшаяся с ней в Монголию, уже ждала наготове, в седлах.
Она выпрямилась в просторной арбе, одетая по монгольскому обычаю: зеленое золототканое платье, а поверх – желтый золототканый халат. Усыпанная алмазами шапочка на голове, покрытая прозрачным голубым шелком, тоже, как бы росой, окрапленная сверкающими алмазами. А над алмазами шапочки высилось павлинье перо.
Пальцы ее скрылись под перстнями. Рукава у запястий кончались алмазными браслетами. В пути ее арбу накроют покрывалом, в непогоду – кожухами; она переоденется, оденется поудобней, но тут ее провожали все жены повелителя. Все его вельможи. Все полководцы, какие еще не ушли с войском.
Рядами стояли войска, оставшиеся на зимовке, чтобы уйти на Баязета вместе с повелителем, когда он вернется к ним, проводив жену до первого ночлега.
Он первым выехал на дорогу.
С ним внуки Улугбек, Ибрагим, Искандер. За ними следом – вельможи, тоже нарядившиеся во все лучшее, чем владели.
Тронулась конная стража из удальцов.
Взревели, завыли, заныли дудки и трубы, гулко забили барабаны.
Помахивая павлиньим пером над головами тысяч людей, над рядами воинов, мимо юрт, мимо опустевшего утоптанного холма, где еще утром стояла ее юрта, Тукель-ханым со сжатыми губами, с остановившимся, невидящим взглядом покинула Карабах.
И с гулом, с голосами труб и дудок сливался рыдающий скрип сотни арб, в которых увозили за ней ее имущество.
Третья глава
Карл (послы)
Охотничье пристанище короля Карла.
Серые камни стен на берегу Сены.
Черные стволы старых деревьев. Густое переплетение веток, еще голых. Только кустарники зазеленели и между стволами кое-где высунулись желтые стрелки ранних цветов.
Парк еще весь просвечивал. Но ближний лес высился непроницаемый, в лиловатой дымке.
Оттуда, из лесной пущи, король, широко переставляя длинные ноги, возвращался через парк не по Большой аллее, а узкой тропинкой, протиснувшейся между стволами: дорогу покрывала вязкая грязь, а тропинка уже просохла.
Утром того дня королю вздумалось сходить в лес пешком, по оттаявшей, еще сырой земле. Зима в тот год затянулась, и весна обозначилась только теперь.
Король Франции Карл Шестой Валуа был прозван Безумным за приступы тяжелой болезни. Года два назад он пересилил ее и выздоровел, но остался нелюдим и мнителен.
Он шел в черной шерстяной рубахе, длиной до колен, расшитой серебряными птицами. Порой земля всхлипывала под сапогами, забрызганными красноватой глиной. Порой на ходу он ударял по стволам черной палкой, перехваченной под набалдашником золотой полосой. На голове громоздилась просторная соболья шапка, накрывшая длинные гнедые волосы. Только на затылке прямые пряди этих волос спускались на шею.
Из-под шапки выглядывали не то сощуренные, не то узкие, опасливые глаза, словно бы таящиеся от людей, словно бы подстерегающие. И этот таящийся взгляд не вязался со всем обликом короля, шагавшего широко и размашисто.
Узкой чертой поперек лица темнели усы, а небольшая борода, не соприкасаясь с усами, спускалась витками из-под толстой нижней губы. И нижняя губа слегка отвисала, отчего казалось, что король дышит ртом, будто не может надышаться.
Длинноногий, тридцатипятилетний, он не спешил, но спутники, следовавшие гуськом, не смея отстать от короля, поспешали трусцой.
Спускаясь к дому, он видел за стволами неторопливый поворот зеленоватой Сены, огибавшей бледный, розоватый песок берега.
Возле арки ворот заметил нерасседланных лошадей, покинутых здесь на попечение слуг. Кто-то прискакал из Парижа.
В дни, когда король охотится, было запрещено сюда являться. Только при необычайных событиях разрешалось гнать к королю гонца. И только немногим из близких друзей разрешалось вторгаться в тишину королевского одиночества. Но и таким друзьям путь сюда бывал закрыт, если одиночество Карла делила с ним одна из его собеседниц. Из них та часто смеялась так звонко, что смех ее
