ему письмо. Велел читать. При такой свече буквы едва видны. Он сидит. Молчит. Слушает. Весь черный. И лицо сухое, черное, а борода красная, как у дьявола. И глаза узкие, словно бы закрыты, но все видит! Рассматривает нас, как мы опустились на колени, чтобы приблизить письмо к свече. Мы даже не скинули дорожных плащей. Негде было: прямо с седла через порог и – вот он! Сидит на полу, ждет, что мы ему скажем. Ну а нам не раздеваться ж у него на глазах. Так и стоим в плащах. Вот, с братом Франциском вдвоем. Брат Павел – при лошадях: там такие хозяева, что и лошадей нельзя им доверить.
Король заметил:
– Это вы уже говорили.
– Я толкую, чтоб вашему величеству стало ясно, каково нам было там с ним обходиться.
– Ничего другого и нельзя было ждать.
– И вот… Он сидит на полу. Мы стоим в дорожных плащах. Между им и нами – только свеча горит. В стороне – его визирь. Самомнителен, наряден. Прочитал я ему письмо. Очень был рад, что вы толкаете его на Баязета. «У меня, – говорит, – с королем совпадение мыслей». Вот, он это и в своем ответе пишет.
Брат Сандро повертел перед королем трубочкой письма, вынув ее из-за пазухи.
– Вы откройте и перескажите нам! Своими словами.
– Вот, на нем две печати, чтоб сомнений не иметь!
– Перескажите своими словами.
– Ну что ж… Конечно, приветы. Далее: брат Франциск передал ему ваши письма. Рассказал ему о ваших победах…
Карл встрепенулся:
– Каких?
– О рыцарях под началом Бусико. Победы в Константинополе.
– А, об этих!..
– Далее: поручает мне, смиренному Сандро, везти вам этот ответ. И впредь он желает получать ваши царственные письма. И впредь с почтением будет принимать в своих владениях ваших купцов. Никому не учинит притеснений. «Ибо благодаря купцам мир благоустроен». И далее: «Привет и мир вам!» Два раза его печатка приложена.
– А ну, покажи. Это его герб?
– Так считается.
– Три яйца?
– Три кольца, государь.
– Ну, вот мы и уважили мольбу императора Византийского Мануила. Просил у нас помощи против Баязета, мы и толкнули на Баязета этого бешеного волка. Константинополю облегчение. Но не о том забота. Ведь, возьми Баязет Константинополь, дальше у него прямая дорога на нас: по пути никаких преград. Города с их стенами ему не плотина, этому потоку, двум сотням тысяч конницы!
– Да он и намекает на это в своих словах!
– В словах?.. А? В тех, что через вас мне послал? Не намекает, а прямо грозит! Нет-нет, так будет верно: пускай этот волк лезет на Баязета. Там и с волка шерсть полетит, и Баязет без бороды останется!
– Ему только б воевать. А в какую сторону кинется, не в стороне суть: только б воевать.
– Вот и хорошо.
Король был доволен, но с виду казался еще более хмур.
Свою милость монахам выказал только тем, что позвал их к своему столу.
Все вспомнили, что с рассвета никто ничего не ел.
А в кухне уже разделывали и готовили к столу сегодняшнего вепря, бросая собакам внутренности и обрезки. Собаки рычали, бросались грызться из-за угощенья. Повара покрикивали на них, а то и наподдавали сапогами. Огонь в очаге пылал. На огне обжигали огромные вертела. Звякала медь котлов. Шипело сало. Чад полз во двор.
Король молча сидел в тишине столовой вчетвером с монахами.
Смеркалось.
Из-под сводов спустили на длинной цепи фонарь с цветными стеклами и зажгли. И тотчас за окном и вокруг исчезли все оттенки вечера. По комнате заколыхались светящиеся круги – синие, зеленые, малиновые.
Подкинули бревна в камин, и они зашипели.
Король хмуро смотрел в стол.
Молчал, но думал: «Вот мы и добились своего. Пускай эти мухаммедане губят друг друга для нашей пользы! Волк! Ха! Волк! Обещал я Мануилу помочь. Как обещал, так и сделал. Баязету нынче не до Константинополя. Напишу Мануилу: гроза уйдет с небес Византии!»
И громко:
– Гроза уйдет!
Освоившиеся с молчанием, монахи вздрогнули от восклицания Карла.
– Что, государь?
Но Карл отмахнулся:
– Это я своим мыслям.
Монахи исподтишка переглянулись: «Неужели короля снова одолевает болезнь, из-за коей он прозван Безумным? Какая гроза, когда за окнами погасла прозрачная заря и погожий день перешел в тихую ночь?»
Четвертая глава
ЛЕС
Сугробы обтаивали по краям, и в проталинах лоснилась бурая примятая летошняя трава, как шерсть на вспотевшем, заспавшемся звере.
Но до чего ж мила была она, эта земля, после долгой-долгой зимы, после непроглядных метелей, непролазных сугробов, когда люди сиднем сидели, отсиживаясь от вьюг да морозов в духоте темных изб, где дым висел кудрями под потолком, ища выхода в дымовину. Да и лежать на полатях – не разлежишься из-за того ж горького дыма, едкого духа.
А тут настало время снегу истаивать, и просветлела душа, и грудь дышала, никак надышаться не могла свежей, чистой, пахучей лесной прелью. И верилось: весна совсем пришла, не уйдет назад, не обманет.
В узком монашеском подряснике, в заячьей шапке на голове, глядя в оттаивающий лес, стоял вьюношек Елизарий возле монастырских ворот и глядел, глядел в лес, позабыв:
– Зачем, бишь, вышел-то?
Вокруг, по холмам да сугробам, высился нехоженый, незнаемый, дикой, темный лес, где лишь по краю кое-где хожено за грибами, за орехами; где лишь с краю маленько повырублено на монастырские нужды.
Ишь! Вместе с воробьиной ордой стая белогрудых пегих пуночек налетела, овсянки мелькают: летят северные пташки назад к северу, верят, что скоро и в той стороне тьма просветлеет, снега стают, откроется земля.
Стоял Елизарий, дивясь на весну.
– Зачем шел-то сюда из кельи? Никак в разум нейдет: зачем?
Тонкие пальцы теребят ремень пояса, а сам вглядывается в лесную темь: там звериные тропы расходятся и глухо молчит лес. А вслушаешься – весь он полон свистами синиц либо поползней, потрескиваньем сучьев, неясным, жутким шелестом, шорохами, чьим-то глухим дыханьем.
Отзимовал Елизарий, соблюдая послух, доколе зоркие глаза седых наставников уверились, достоин ли сей отрок принять постриг, сподобиться ангельскому чину, войти в братство монахов.
В эти тяжкие, хмурые годы не всякому по силам было нести суровый монастырский устав: не столько служили Богу, сколько отчей земле своей, крепили мощь монастырей, башни, стены, крепили дух и стойкость воли своей против всяческих испытаний, искушений, лишений, чтоб смирить, задушить в себе желания радостей, сладостей. Учили радоваться немногому, а многого не искать: спать на жесткой постели, чтоб и на жесткой земле лежалось, как дома на печи; приохочивались носить простую одежду из грубого льна. Учили любить всякого человека, доколе человек не посягал на другого человека. А в конце подвига и жизни сей не на
