земле наград искать, где нечего было найти, а в далеком далеке, в сини небесной, под райскими кринами, оттого столь заманчивыми, что никто оттуда не возвращался, никто от того дальнего света ко трудному земному бытию назад путей не искал.
Суровое шло время по русской земле, век за веком, никак не могло ни изойти, ни просветлеть.
Начался пятнадцатый век на Руси, и годы его потекли молчаливо, как темная лесная река.
Седьмой год носит Елизарий порыжелую на ветру монастырскую рясу. Не монах еще, не инок – послушник монастырский, а от суетного мира уже отошел, с того дня как умер отец его, Дмитрия Ивановича Донского верный человек, ближний боярин Захария Тютчев.
Когда подошел к Захарии смертный час, сказал отец своим троим сыновьям родительскую волю, каждому определил дело: старшему – мирское, среднему – воинское, младшему, Елизарию, – иноческое, послал в Сергиеву Троицу и дал монастырю за мальчика богатый вклад – персидское жемчужное узорочье, византийского золотого тканья на ризу да горсть арабских диргемов, перечеканенных в Золотой Орде.
Братья проводили Елизария до Троицы, сопровождаемые родней и слугами, помолились три дня у гробницы преподобного Сергия, подвели Елизария к игумену и оставили там, сами плача и не тщась Елизарьевых слез утишить.
Едва съехали братья с монастырского двора, над Елизарием вдруг разверзлась такая тишина и душу ему сковала такая тяжесть, что, ничего не слыша и не видя, он долго стоял, а ему казалось, что невесомо он плывет где-то в воздухе, отринутый от земли и еще не достигнувший неба.
Шел тогда Елизарию от роду двенадцатый год.
Игумен наложил на мальчика строгий послух и отдал его на обучение в Андрониев монастырь в Москву.
В низких кельях, на низких скамьях немало сидело там таких подростков – сирот ли, привеченных монастырем, детей ли, принятых по завещаньям, боярских ли сыновей, из убогих ли изб крестьянских, из высоких ли затейливых боярских хором. Каждого зорким взглядом, как сквозь югорский хрусталь, насквозь, прозорливо проникал игумен и каждому на весь его век намечал неуклонный путь.
Иного просвещения на Руси не было. Монастыри отбирали юношей, монастыри ставили наставников, в ризницах монастырей хранились редчайшие рукописанья, сокровища знания, искусные изделия золотых дел мастеров и тонких мастеров живописи.
Одни из обученных шли в города, где при церквах обучали мирских юношей – боярских, купеческих, посадских.
Другие садились за списанье книг. Церковных требников, летописаний, преданий, изборников повестей, евангелий и апостолов.
Третьим вручали тонкую кисть иконописца. По древним, нерушимым канонам, по заветным лицевым спискам, изографы создавали на белых, теплых досках лики святых, легенды, неведомые города, пустыни, корабли на морях и на лазоревых горах неприступные обители.
Многие из этих изографов и зодчих ходили в те годы по дальним монастырям, где после Тохтамышева набега, после кровавых нашествий Орды заново ставили на пепелищах церкви, писали иконы, а в новоставленных каменных храмах стены покрывали росписями по еще сырой штукатурке, воздвигали яркие и радостные, как райский сад, высокие, многоярусные иконостасы.
В Андрониевом монастыре, в светлом соборном приделе работал неустанный, неразговорчивый живописец Андрей Рублев над большими, в рост человеческий иконами для своего собора.
И рядом с ним писал крошечные образа для походных складней грузный, густоволосый, великобородый Данила, за темноту изобильных волос своих прозванный Черным, Андрониева монастыря инок. Вникая в тончайшие черты живописания своего, глуховато, как медвежье ворчанье, напевал он псалмы.
Им в обучение настоятель отдал отрока Елизария, сметливого, пытливого, прилежного из учеников.
Год за годом семь лет постигал Елизарий тайны иконописи, вникая в светлое творчество рублевской кисти.
Семь лет ходил Елизарий за Андреем и Данилой по ближним и дальним монастырям, постигая составы красок, стройные сочетания линий, соцветия, то нежные, как вешнее утро, то жестокие и грозные, как ночной пожар.
За семь лет не единожды случалось то изукрашивать стены, воздвигнутые на свежих пепелищах, то, наскоро складывая одежды и припасы, уходить в укрытые лесной глушью убежища от новых нашествий, скорбя о незавершенных образах, скорбя о них, как о братьях, попавших в басурманский полон.
Сколько раз доводилось, выйдя из лесу, видеть на месте недавних работ опять пепелище, а фрески соскобленными со стен, а иконы посеченными мечами, пожженными вражеским огнем.
И опять, еще слыша удаляющийся топот ордынской конницы, развязывать узелки и снова тереть краски, олифить доски для икон, пока зодчие поднимали из пепла упавшие стены.
Таков был обычай русских: что стояло до вражьего прихода, то снова встать должно, едва враг схлынет. В том завете дедовском таилась сила народа, упорство и вера в конечный свет. Вера, что придет день и воссияет навеки солнце мира над всею Русской землей, над ближними соседями и над неведомыми дальними пределами, где такие ж небось жили люди, твари божии, искавшие жиру в мире, а не пагубы в бою. И встретить тот день Русь должна в той красоте и силе, какие от дедов и пращуров оставлены ей.
Снова приникали мастера каждый к своему уменью. Те брались за топор плотницкий, другие за чекан каменщицкий, зодчие за свои замыслы, изографы за кисти, писцы за перья, и снова по всей земле ляцкали топоры, секли камень чеканы, скрипели перья и над вершиной лесов вырастали верха строений.
Подолгу простаивал Елизарий возле Андрея, а то и рядом с ним, разглядывая немеркнущее письмо стародавних иконописцев, либо помогал наставникам своим – творил краски и подавал их на высокие леса, когда Андрей покрывал стены живыми образами, стремительно и точно, стремясь свое мечтанье запечатлеть, пока влажная штукатурка не увяла, пока впитывала в себя вохры и левкасы, умбру в тени, белильца в блики лиц. Затаившись, глядел Елизарий, как, будто воздухом, почти не касаясь досок, писал Андрей тончайшие черты икон. Светлыми почитал Елизарий те дни, когда Андрей доверял ему дописать части одежд или острия гор, те дни, когда уставала рука у Андрея, а медлить было некогда.
Так помалу, исподволь, вводил Андрей Елизария в познание: сперва изощрял глаз ученика, томил его творческие желания, и лишь когда глаз отрока стал остер, а рука еле сдерживала ярость силы, доверил, дал Елизарию кисть в руки. Так некогда сам Андрей учился, так и других учил: из рук в руки передавали учителя ученикам свои знания на протяжении многих поколений, чтоб всю глубину, всю мощь свою, всю ярость накопленных сил нерушимо перенести в будущие века через непролазную дебрь лесных, глухих столетий.
В августовские сумерки Андрей и Даниил возвратились из дальнего монастыря к Андронию. Следом пришли и ученики их.
Позади остался за пройденными лесами новый собор, где на стенах еще просыхали видения Страшного суда, еще светились свежими лаками
