Не знаю, может, в том был особый смысл или намек Тохтамышу, не знаю, но теперь это московское монастырское шитье играло на спине у Тимура, когда он, поглубже нахлобучив на голову лисий треух, поджимая нывшую от холода ногу, смотрел, как начинался новый день в Отраре.
Снег прошел.
Мороз сверкал, заставляя светиться синеву неба.
Морозный воздух блистал под ранним солнцем. Ветер время от времени бросал с крыш и с немногих деревьев морозную пыль, и она разлеталась в голубом воздухе серебряными веерами.
Войско еще спало под покровом юрт или шатров, спало дольше, чем бывало в походах, ленясь или боясь вылезти из постелей на холод, хотя и в постелях не всем было тепло – на всех не набралось теплых одеял или бараньих тулупов, накрылись и войлоками, и коврами, у кого что оказалось. А сверху всех замело снегом, набросало высокие сугробы.
Теперь Тимуру не было видно, кто где и кто как размещен. Только на другом берегу в небольшой роще, где стояли юрты остальных царевичей, можно было опознать знаменное копье Халиль Султана и какое-то длинное красное дерево с широким острием над золотым полумесяцем, которого Тимур не мог опознать: запамятовал, чье оно.
Только над одной из юрт уже вился нежной струйкой светлый дымок – над высокой белой юртой, опоясанной узорной красной полосой, – над юртой великой госпожи Сарай-Мульк-ханым. Поставленная чуть отстраненно от юрт остальных цариц, она была и повыше, и побелее, хотя, как известно, сама великая госпожа была меньше всех ростом и темнее всех лицом.
Спустившись с крыши, откуда его почти на руках снесли вниз барласы из охраны, он один, похрамывая, казавшийся низкорослым толстяком в столь широкой и пышной шубе, пошел по смерзшемуся, но еще шершавому и потому не скользкому снегу к юрте великой госпожи.
Не оповестив ее заранее, как надлежало по обычаю, не послав ей перед собой подарочек в предупреждение о предстоящей встрече, как самою ею было заведено, он шел к ней запросто, поддавшись простому влечению к приветливому, светлому дымку над ее очагом.
Тут, внизу, путаясь в длинных полах шубы, он видел ряды юрт более высокими, чем казалось, когда на все это он поглядывал с крыши. Всюду из снега, уставясь в небо, торчали копья или хвостатые бунчуки. Между юртами понуро стояли еще не проснувшиеся лошади, плотно покрытые по шерсти смерзшимися ледяными сосульками под мордами.
Этих лошадей, которых без корма держали ночь напролет возле юрт, звали заводными, запасными, денными. Почему денными, когда их ставили тут с вечера на ночь, почему заводными, когда никто никуда их не водил, держа всю ночь на том же приколе, никто не знал. Так велось по древнему обычаю, перенятому Тимуром у монголов. Было время, когда на ночной стан внезапно нападали враги, и при таком случае без заседланных лошадей было бы трудно. То время давно прошло, немыслимо даже представить, чтобы ночью ли, днем ли кто-то напал на стан Тимура. Но может быть, потому и прошло то время, что лошади по-прежнему стоят всю ночь наготове под седлом неподалеку от воинов.
Между юртами и лошадьми там и сям похаживали или топтались на месте караульные воины, накрывшиеся с ночи кто чем. На иных намотано было – кошма на голову, бараньи шкуры на плечи – такое, что во тьме и не разобрался бы – воин ли это, не див ли из преисподней.
Стражи мгновенно, испуганно окаменевали, когда узнавали его, и он проходил мимо, отворачиваясь от них. Ему становилось не по себе от столь дикого вида воинов. Да и нога совсем разболелась.
Тимур шел, кое-где приподымая полу шубы, как подол, чтобы перешагнуть через наметенный сугроб. Ему было очень трудно перешагивать – когда широко шагаешь, надо, чтобы обе ноги были крепки. А увечная нога со вчерашнего ныла и ныла. Но, за долгую жизнь примирившись с болью, он никому не жаловался и приучился скрывать эту боль. Одной только великой госпоже он порой признавался, сколь нестерпима иной раз эта боль. И, признавшись ей, он испытывал облегчение: ему казалось, что боль стихает, когда она маленькую, морщинистую ладонь прижимала к его колену.
Едва ли у него к ней была большая любовь. Ведь даже детей от нее у него не было. Но из десяти или двенадцати своих ближайших жен ее одну он держал над всеми и ей одной порой говорил такое, что доверить можно только единственной, как если бы у него она была одна.
Она знала это и хранила. Но бывали дни, когда к ней еще с ночи, из сновидений, приходили на память далекие дни детства, ханский дворец в Каршах, у стен которого шумел базар, маленькая мечеть на углу, наискосок от дворца, где тянулся сложенный из кирпича базарный ряд для караванов из Индии или Ирана. И тогда весь день перед ее глазами сверкали алые ковры родного дворца, сухощавый, гордый Казан-хан, отец, прямой правнук Чингиза, не то, что ее нынешний безродный супруг, сам себе сочинивший родословие.
И хотя каждый из нынешних ее ковров был драгоценнее всех ковров покойного Казан-хана, только те казались ей истинно ханскими. И хотя нынешние чингизиды унижались перед ее мужем, в их униженных лицах для нее светилась священная желтая кровь Чингиза, которую и она гордо и бережно несла в себе.
В такие дни она бывала надменна, жестока, все опасались ее, хотя никто никогда так и не узнал причину ее досады, а досадовало ее, что муж достался ей, ханской дочке, не столь знатный, как надлежало бы.
Такие дни выпадали не часто, а в остальное время она гордилась, что успевает со всеми бесчисленными своими делами, заботами, выдумками: вот уже ей шестьдесят пять лет, а она всегда успевает!
Он уже заметил протоптанную по сухому снегу узенькую дорожку к ее юрте. Заметил, что снег был протоптан большими каблуками, подбитыми широкими подковками: видно, госпожа приказала это какому-нибудь рослому воину.
Тимур уже ступил было на ее дорожку, как увидел бегущего к нему Старосту. Староста бежал, подобрав полы кафтана, от той рощи, где размещались царевичи. Он тяжело дышал, запыхавшись: сказывались годы, но бежал.
Тимуру показалось стоять больнее, чем идти, и он, резко падая на правую ногу, пошел Старосте навстречу.
– Ну, чего ты?
– О повелитель! Нехорошо.
– А что?
– Воины. Не хотят подниматься. «Холодно!» – говорят.
– Долго не пролежат. Жрать встанут.
– Да уж… Встанут. А как же!
Но Тимуру уже нельзя было усесться в женской юрте, когда впервые за многие годы воины заворчали. Он пошел обратно к глинобитному дому Аллахдады. Он всегда был щедр с воинами, они это понимали и стыдились ворчать.
