спеша сел.
– Брей. Да чисто!
– Руки иззябли, о повелитель. Не слушаются. Как бы не оплошать.
– А ты не торопись.
И брадобрей холодной ладонью долго тер Тимуру голову, пока ладонь не прогрелась. Тогда только в дело пошла бритва.
Желтым кушаком ему вытерли хорошо побритое темя. Завернули, как положено, поседевшую, хотя и крепко накрашенную алой хной джагатайскую косицу под тюбетей.
Но прежде чем дать знак слуге одевать его, он опять крикнул вниз:
– Вот так! Сразу легче стало. А то и вы все обросли. Побрились бы.
И пошел вниз, позволил слуге, пока проходил мимо, накинуть на плечи шубу, а на голову надеть треух.
Он сошел вниз. Когда шуба охватила его, только тогда он почувствовал холод. Но был тверд, уверен в себе. Уверен, как давно не бывал в себе уверен. Озорная, злая и радостная уверенность наполнила его, как в юности перед битвой.
Может быть, это продолжалось одно мгновенье, может быть, больше – пока шел с лестницы к непочатому завтраку.
Все остальные, видя его усталость, не посмели войти сюда.
Слуги кинулись ему служить.
Разломили ему еще теплую лепешку – сам он мог разламывать лепешку одной рукой, но при людях стеснялся, а тут опять оказался рядом Староста. Он пришел сообщить о войске:
– Они опомнились. Оробели.
Он один сел за еду. Потом, спохватившись, попросил и Старосту сесть с ним. И тот почтительно, с краю, тоже сел, договаривая:
– Опомнились! Они хоть сейчас, куда поведешь, туда и пойдут за тобой. За тобой хоть сейчас. Опомнились.
Слуга поставил перед Тимуром древнюю персидскую чашу и поднял было кувшин с вином.
Но Тимур тронул ладонью рубчатое тулово тяжелого серебряного кувшина, задымленного на очаге, когда вино подогревали, как любил он в холодные или сырые дни.
– Нет, – остановил он слугу. – Снеси, пускай подогреют.
И тут начался озноб.
Он не мог удержаться, словно какая-то дьявольская сила вселилась в него и заплясала в нем. Едва он раскрывал рот, зубы щелкали о зубы. Руки вскидывались, и он не владел ими, чтобы их удержать. Его била такая дрожь, что никакими усилиями он не мог совладать с нею.
Мальчик прибежал с кухни, неся подогретое вино.
– Наливай! – выговорил Тимур.
Чаша металась в его руке, и он смог пить, только когда прижал ее зубами, а она стучала об его зубы и расплескивала вино на колени, на шубу, на ковер.
Он пил, но теплое вино, прежде всегда наполнявшее его истомой и негой, казалось отчужденным, как если бы глотка стала глиняной: вино втекало в него, но не сливалось с ним, не становилось его горячей кровью, как бывало.
Ему налили еще такую же большую чашу. Он привалился к стене. Под локоть ему подсунули высокую подушку, до плеч его укрыли пуховыми одеялами, за которыми сбегали к великой госпоже. Озноб продолжался.
Староста, полагая, что повелителю не надо мешать, отполз и незаметно удалился.
Озноб не затихал.
Снова налили полную чашу. Красноватый пар стоял над серебряными гранями.
Опять он придерживал чашу зубами.
Вино не грело. Он чувствовал, как слабеет, тяжелеет. Но все еще надеялся, что оно наконец одолеет этот нестерпимый озноб и приглушит нарастающую, неистовую боль в ноге.
Он сделал еще усилие. Какой-то неосторожный рывок, чтобы удержать чашу.
Кажется, он поперхнулся, закашлялся.
Куда-то во тьму он метнул руку, чтобы удержать не то чашу, не то жизнь. Но и жизнь, как чаша, выскользнула и покатилась, расплескивая остаток вина по ковру.
Повелитель уже никогда не услышал пронзительного детского крика:
– Дедушка! Дедушка!
Улугбек опоздал: всего лишь мгновенье назад не было ни кровяно-алых пятен на ковре, ни откатившейся чаши – мгновенье назад эту чашу еще сжимала рука, которая, бывало, что ни брала, держала крепко.
Мгновенье назад…
Стамбул, Ташкент, 1970–1971
Белый конь
Черновики и заготовки
План
1. Карабах 11.
2. Баязет 12.
3. Карл (Послы) 13.
4. Лес (Москва). Пушок 14.
в Москве. 15.
5. 16.
6. 17.
7. 18.
8. 19. Отрар (Московская
9. шуба)
10. 20.
Первая глава
Карабах
При выходе конницы из Карабаха ночью, в тишине, не могло быть напутственной музыки – она гремит и рычит при открытом выходе в поход, а не внутреннем передвижении войск, когда нужна тайна, хотя лазутчики врага не исключены и здесь.
В прохладной влажной тьме весенней ночи не смолкал гул идущей конницы. Храп бесчисленных лошадей, сплошной, как поток, топот копыт, позвякивала сбруя…
Тимур это слышит, просыпаясь, и снова засыпает под однообразный гул.
Тимур не мог заснуть, когда конница проходила мимо его юрты. Лежал в темноте, думая о походе на Китай. Досадовал, что сперва надо идти на Баязета.
Тимур, готовясь к схватке с Баязетом, озабочен: как бы не потерять время с Китаем. Надо подготовить дорогу через Монголию. Он объявляет своей младшей госпоже – Тукель-ханым, что по совету врачей ей надо пожить в родных степях. Он снаряжает богатый караван к ее монгольской семье, а с ней – большое посольство из надежных, опытных людей: все высмотреть, задарить, задобрить ханов, чтобы путь через Монголию не вышел тяжким и прошел без потерь.
Всю ночь в сырой тьме шла конница. Конница уходила из Карабаха, покидая зимовье.
Тысячи уходили вслед за тысячами мимо юрты, где спал повелитель. Равномерный топот бесчисленных копыт протекал мимо, как горный ручей, и только порой всхрапывала, а то взвизгивала лошадь, то вдруг позвякивало чье-то железо, и вновь струился, протекал мерный топот копыт.
Тимур, проснувшись, вслушивался привычным ухом, опять накидывал на плечо одеяло и засыпал.
Конница шла. Пришло время. Начинался поход.
Весна. Тысяча четыреста второй год по летосчислению неверных, а по исчислению мусульман – восемьсот четвертый.
Воины, подремывая в обжитом седле, дыша сырым холодком, видели впереди только голову коня да смутно – переднего воина, а дальше там все закрывала непроглядная тьма. Уходили и не думали, суждено ли из них кому-нибудь вернуться сюда.
Он засыпал, а очнувшись, вслушивался снова. Он послал их на те дороги, откуда начнется поход: пора!
Он начинал этот поход, досадуя. Пора было заняться главным, тем, что сулило и несметные добычи, и большие победы, и дало бы новые силы для искоренения всякой власти на свете, кроме единственной его власти: завоевать Китай.
Но нельзя у себя за спиной оставить коварного османского Баязета, если из этих мест увести войска в Китай. И теперь, нехотя, приходилось начинать с османов, чтобы наконец развязать руки для главного. Для того, что уже обдумано и к чему тянется душа.
Хызр-ходжа-хан, отец Тукель-ханым. Его военачальник часто совершал набеги на восточные границы Мавераннахра, даже
