когда Тимур уже был женат на Тукель-ханым. Очень может быть, что Хызр-ходжа вдохновлял этого военачальника, но упорно делал вид, что набеги совершаются без его ведома и согласия: Хызр-ходжа очень хорошо понимал, сколь ему опасен Тимур (недаром отдал ему дочь в жены). Но проницательный Тимур не мог не догадываться, что Хызр-хан знает о набегах.
Неподалеку от юрты Тимура стояла высокая, более нарядная юрта малой госпожи – Тукель-ханым, окруженная серыми приземистыми юртами ее служанок, рабынь, наперсниц. (Наперсница – на персях, т. е. «на грудях».)
Тимур провожал Тукель-ханым. Она, прежде чем сесть в арбу, стоя, низко поклонилась Тимуру. Также молча, он сдержанным поклоном ответил ей. И только когда арба тронулась, и за ней следом, заскрипев, заскрежетав колесами, двинулся ее обоз. Глянув ей вслед, Тимур неожиданно понял, что из всех женщин, которых он познал, ни одной не бывало такой близкой, теплой его душе, как эта, которую он изредка устало одаривал своим вниманием. Правда, еще в юные годы среди добычи досталась ему одна сухощавая и, пожалуй, насмешливая пленница. Но не честь ему было показать перед соратниками склонность к добыче. Побаловав, он вернул ее в обесчещенную толпу пленниц, но вскоре почему-то вспомнил о ней, и потом она год за годом все вспоминалась, никак не забывалась, влекла к себе. Он хотел бы ее вернуть, но ведь после той забавы никто не возвращал себе пленниц, когда попадалось день за днем столько новых. Да если бы и вздумал возвратить, след ее исчез в те же дни, как только вернул ее в толпу. Бесследно. Не будь той, безымянной, теперь эту он считал бы первой – такой тоской вдруг ударила его разлука с Тукель-ханым. Не знал, не испытывал такой режущей боли, словно отсек что-то от себя самого. Вернул бы. Но как вернуть, когда при стольких людях отправил ее в далекую степь.
За то и казнился. Всю жизнь казнился, вспоминая ее.
Вторая глава
Баязет[1]
Третья глава
Карл (послы)
3
Охотничий дом на берегу реки, серые камни стен, черные стволы старых деревьев, переплетшихся голыми ветками, – все здесь еще ждало весны, но кустарники уже зазеленели, и между стволами кое-где высунулись зеленые стрелки ранних цветов.
Парк весь просвечивал, но лес вдали высился непроницаемый, голубовато-серый.
Оттуда, из лесной глуши, король Франции Карл возвращался через парк, широко переставляя длинные ноги, не по большой аллее, а узкой тропинкой, протиснувшейся между стволами: дорогу еще покрывала вязкая грязь, а тропинка уже провяла. Он шел в длинной шерстяной рубахе, спускавшейся почти до колен и расшитой серебряными лилиями. На ногах – забрызганные красноватой грязью сапоги. В руке толстая палка, наверху перехваченная золотым кольцом. На голове соболья шапка, накрывшая длинные гнедые волосы.
А из-под шапки смотрели не то сощуренные, не то узкие карие глаза.
Тонкой чертой поперек лица чернели небольшие усы, а отдельно от них, не соприкасаясь с ними, опускалась остренькая бороденка.
Длинноногий, он шагал неторопливо, но свита, шедшая гуськом по той же узкой тропинке, торопилась, не смея отстать от короля.
Спускаясь к дому, он видел за стволами широкий поворот зеленоватой Сены, огибавшей желтовато-розовый берег.
У ворот заметил заседланных лошадей, кем-то покинутых здесь на попечение слуг. Кто-то прискакал из Парижа.
Являться сюда в дни, когда король охотился, было запрещено. Только в случае необычайных событий разрешалось гнать к королю гонца. И только небольшому кругу друзей можно было наведываться в тишину королевского уединения.
Глядя на этих трех лошадей, еще не расседланных, забрызганных грязью, король заспешил, и свите, всем семерым вельможам, пришлось, перепрыгивая через лужицы, поспешать за Карлом.
И только егеря, далеко поотстав, шли по-прежнему тяжело, неся оружие и тушу убитого вепря.
Во дворе, мощенном голубоватым булыжником, застланном соломой перед порогом крыльца; на этой сырой соломе трое прибывших.
Король опасливо взглянул на них и узнал. Это возвратились монахи-доминиканцы, ездившие в далекую даль, в иранскую Султанию, к архиепископу Иоанну. Года два он не видел их. И вот они: целы, невредимы.
Они молча склонились перед Карлом, и король прошел в дом мимо монахов молча, но успел милостиво им улыбнуться.
Пока король в дальнем покое умывался и переодевался, монахов провели в их место, в подвальную залу, где среди серых плит пола возвышался невысокий обвод колодца, полного воды. Не теряя времени, монахи принялись готовиться к свиданию с королем.
Еще не прокричали петухи о наступлении вечера, доминиканцев позвали в большую залу, откуда два островерхих окна смотрели на гладь Сены.
Их поставили лицом к этим окнам. Там светилось нежно-сиреневое весеннее небо, тихо угасая, а между окнами стояло деревянное резное кресло, еще пустое. Не трон, ибо трон стоял в Париже, а простое, украшенное резными журавлями, на котором сиживали короли, приезжая сюда, чтобы отдышаться от трона.
Король вышел в белой рубахе, расшитой золотыми крестами, накинув на плечи широкий синий бархатный плащ.
Слева от королевского кресла слуги поставили тяжелую скамью, и король пригласил монахов сесть.
Слуги ушли.
Король и монахи остались наедине.
Они посидели, любезно кивая и улыбаясь друг другу, пока Карл молчал, разглядывая их.
Наконец он углубился в кресло, прислонился к спинке и положил большие руки на подлокотники.
– Рассказывайте!
Если король был задумчив, этот царедворец тотчас принимал вид, что тоже очень думает о чем-то. А при веселом духе у короля спешил шутить и прикидывался радостным.
Синеватые тяжелые волосы короля.
Длинный, выпяченный вперед нос под густыми, как усы, бровями. Усики, ибо его новая возлюбленная уверила его, что женщин воодушевляют усы мужчин.
Английский король.
Лорды придумали самое лукавое решение – объявить короля сумасшедшим и запереть его в отдаленной башне. Никто не мог их упрекнуть: король невредим. О нем заботятся. Его лечат. И он сидит за крепкой решеткой, готовый ее перегрызть, но она крепка…
У него здоровья и силы хватит на расправу с любым из этих хилых лордов: сила их единственно в их общей ненависти к нему.
Он один знает, как надо преобразовать свою страну, сделать ее вольной, просторной, обновленной, неприкосновенной. А они хотят оставить ее со всей рутиной. Они объединены косностью, ненавистью к нему, боязнью, борются между собой жестоко, неутомимо за свою скамью в палате, за свое право сказать речь… Опасные слухи могут добраться до красной дорожки верхнего этажа, там разбежаться по ней направо или налево, стучась в дубовые двери…
Сами собой гордясь, сами на себя любуясь, сами себе дивясь… (Двор.)
В Венеции дож, узнав о приезде монахов, посылает за одним из них
