Империя Солнца. Доброта женщин - Джеймс Грэм Баллард

– Немножко практиковался – но не более того.

– Как насчет реплики в диалоге? Можешь выбрать прямо сейчас.

Я уставился на него – сейчас я и имени своего назвать бы не смог. Он потрепал меня по плечу и вернулся к монитору. Все смолкли, камера стала поворачиваться.

Мы в сопровождении камеры вышли в прихожую. Свет был направлен на дорожку и отражался от крыш ожидавших нас автомобилей. На причесанном граблями гравии стоял «бьюик» модели тридцатых, «паккард» с высокой крышей для моих родителей, черный гангстерский «крайслер» с откидными бортами и белыми дисками колес и «Линкольн Зефир» 1940-го. У машин выстроились китайцы-шоферы в довоенных шанхайских ливреях. Зажав фуражки под мышками, они открывали задние дверцы расходящимся гостям.

Озирая происходящее, я старался сосредоточиться на камере и толпе зевак за воротами. Я забрался на заднее сиденье «паккарда», в последний момент вспомнив, что надо снять цилиндр. Актер, игравший моего шофера, закрыл дверцу и сел за руль. Пока машина проезжала по дорожке между гостями, я чувствовал, как меня уносит с этой тихой аллеи в другой мир и в другое время – в Шанхай полвека назад, к огням Бунда и универмагам на Нанкин-роуд, через Французскую концессию к трамвайному кольцу в конце авеню Жоффр, к блокпостам за колючей проволокой и западному предместью за ними, где в доме с островерхой крышей маленький англичанин играет немецкими игрушками и спугивает устроившегося на карнизе белого голубя.

* * *

Стюарды перед посадкой собирали стаканчики с остатками напитков, ловко пробираясь среди измученных двенадцатичасовым перелетом от Лондона пассажиров. Я сидел рядом с Клео в первом ряду, над нами была кабина «747», я через ее плечо смотрел на северо-восточные пригороды Лос-Анджелеса. По залитой солнцем земле тянулись забитые машинами автострады, и все накрывала желтая дымка, как будто из пустыни испарялся песок.

– Бассейны, – показала мне Клео. – Тысячи бассейнов. Если прекратятся дожди, здесь люди выживут. Как ты себя чувствуешь?

– Отлично. Прихожу в себя. Как после передозировки амфетаминов.

– Ты и в самом деле перебрал. Не волнуйся, дня через три отпустит, когда все это кончится.

– Надеюсь. Далековато мы собрались в кино.

– Зато какое кино! – На самом деле ни она, ни я не видели фильма. – Жаль, что ты в маскарадном костюме – никто тебя не узнает.

– Роль далеко не главная.

– Чушь! Роль скромная, но значительная.

– Клео, меня вполне могли начисто вырезать.

– Еще чего! Как они могли? – фыркнула она, негодуя на одно только предположение. – Ты единственный, кто действительно там был.

– Не уверен. По-моему, актерам я представлялся лишним – единственным, кто не выглядел настоящим. Из них почти все побывали в Шанхае.

– Мог бы и ты с ними слетать.

– Знаю, но не решился. Еще не готов был снова со всем этим встретиться – я всю жизнь пытался расставить все по местам. Самый правильный способ вернуться в Шанхай – в фильме. В каком-то смысле съемки начались пятьдесят лет назад.

Премьера должна была состояться через три дня в Вествудском кинотеатре. Я, застегнув ремень, ждал, пока самолет зайдет на круг над океаном и пронесется над ленивыми волнами. Несмотря на долгий перелет из Лондона, мне, что бы я ни говорил Клео, было удивительно легко и спокойно. Я смотрел на пустынные пляжи внизу, на одинокие пальмы на краю Тихого океана, которого не видел с 1946 года. Я никогда не бывал в Лос-Анджелесе, но представлялось правильным, что мое детство сойдется само с собой в этом городе среди пустынь, где безграничное воображение разрушало миф о прошлом и изобретало будущее.

Час спустя мы катили по шоссе Сан-Диего в машине киностудии и любовались видами Лос-Анджелеса – не знакомыми прежде, но узнаваемыми с первого взгляда. Тысячи фильмов и телесериалов инсталлировали этот город в наше сознание куда более аккуратно, чем Британский совет по туризму – пресловутые «медвежьи шапки» и жемчужный облик королевы. Чуть менее чем слишком крикливые бунгало и витрины тянулись на мили под сплетением проводов. Кварталы легких домиков и вылинявшая на солнце краска создавали впечатление, что весь город – запылившаяся пленка, ожидающая восстановления, когда на нее выделят финансирование. Я влюбился в каждый дюйм города и сразу почувствовал себя дома.

Только когда мы свернули с шоссе на бульвар Санта-Моника, я заметил первое отклонение, звенящий диссонанс из другого уровня реальности. У дороги стоял рекламный щит величиной с теннисный корт – с рекламой фильма, ради которого мы прилетели, и под именами продюсера и режиссера значилось мое имя. На миг сон проснулся и окликнул спящего.

Такие же афиши высились над крышами даже над бульваром Сансет, где в голливудские грезы вмешался другой писатель, Джо Гиллис. В номере отеля я, включив телевизор, наткнулся на рекламу фильма: низко летели «Мустанги», снова горел Шанхай, японские солдаты маршировали по Бунду, а меня-мальчишку уносила обезумевшая толпа кули и клерков. Мы с Клео стояли на балконе, разглядывая рекламу над бульваром Уилшир. Прошлое сбежало из моей головы и карабкалось по крышам, как обреченное создание из сделанного в сороковых годах фильма о чудовище.

К счастью, Клео тоже ощутила эту иронию.

– Как там Синдбад загонял джинна обратно в бутылку? Вспоминай!

– Кто ж его знает… Наверняка какой-нибудь коварной уловкой.

– Ты столько лет писал о медиаландшафте, а теперь он вырвался на волю и держит тебя на ладони.

– Завтра возьму напрокат машину. Поищем настоящий Лос-Анджелес.

– Проснись, милый! Этот и есть настоящий.

На следующее утро мы отправились в путь по таинственному городу. Целые кварталы стояли в густом солнечном свете подобно цельным фрагментам телеэпизодов – странно знакомые, как улицы детства, когда вернешься на них много лет спустя. Далеко не самый молодой, Лос-Анджелес был старейшим из городов двадцатого века, Троей коллективного воображения. Глубочайшие слои наших сновидений залегали под его заправочными станциями и автострадами.

* * *

Накануне премьеры, когда Клео уехала в гости к английским друзьям в Санта-Барбару, мне позвонил портье. Меня хотела видеть миссис Вайнсток. Я решил, что это местная журналистка, и попросил направить ее в номер. Открыв через минуту дверь, я увидел красивую американку лет шестидесяти пяти, в потрясающей накидке из персидской шерсти и шелковой шляпке. Ее властный взгляд мгновенно ответил на вызов моего недоумения.

– Ты, Джим, был слишком занят, чтобы меня вспоминать?

Она шагнула вперед в бодрящей ауре духов и дорогих тканей, взяла меня за плечи и прижала лицом к своему гладкому плечу.

– Это же я, Ольга! Ольга Ульянова из Шанхая!

– Ольга?! – Меня теснила к телеэкрану гувернантка моего детства, материализовавшаяся в голливудских небесах подобно афишам и рекламе. – Ольга!.. Просто поверить не могу…