Бабушка говорила, что свое место в жизни человек выбирает сам.
Кожаные переплеты с золотым тиснением мерцали таинственным светом, карты на деревянных стенах рассказывали о дальних странах. Библиотека была местом, где обитала тоска по неизведанным мирам, где пахло деревом и пчелиным воском и где присутствовало нечто неуловимое, что Беттина не могла описать. Призраки? Нет. Воспоминания? Пожалуй. При этом дом был не таким уж старым. Над входом была выбита дата – 1867 год, год рождения Беттины.
– О да, я знала графа Грея… Пей свой чай, как пьют фризы[2], а не так, как те куколки в чайном салоне, оттопырив мизинчик.
Беттина послушалась и сделала еще один глоток. Чай стал вкуснее.
– А как он выглядел?
Описывать мужчин было одним из многих талантов бабушки, с помощью которого она могла как развлечь компанию за столом, так и заставить кого-то покраснеть от смущения. Но сегодня бабушка, кажется, решила быть сдержанной.
– Он был уже стар, когда мы встретились. Худощавый, аскетичный, с резкими чертами лица. Лысина у него уже прогрессировала. Это было за несколько лет до его смерти, но он оставался человеком принципов. И морали. Чего нельзя сказать обо всех высокопоставленных господах. Я многим ему обязана.
– Чем именно?
– Пей.
Еще один глоток. Землистый, почти горький вкус стал мягче благодаря сливкам. И вот… Беттина засияла.
– Теперь сладко!
– Так часто бывает в жизни, – сказала бабушка. – Поначалу чувствуешь горечь и страдаешь, но если повезет, то последний глоток будет божественным.
Беттина закрыла глаза и допила чай. Сливки, сахар и теплый чай слились в одно восхитительное целое. А когда вновь открыла, бабушка смотрела на нее с таким выражением, какого она никогда раньше не видела.
– Что случилось? Я что-то сделала не так?
Эти уроки фризской чайной традиции были непростыми. Родители не одобряли их, считая, что дочь подвергается неконтролируемому влиянию непредсказуемой бабушки. Но Хелене настояла. Старший брат Беттины, Пауль, крепкий парень с практичным складом характера, всегда избегал этих уроков. А вот Беттина обожала послеобеденные чаепития: ей казалось, что в такие моменты она даже дышит свободнее.
– Нет, Бетти, ты все сделала правильно. Просто я задумалась над тем, что сказала, – ответила бабушка.
– О том, что горечь – это путь к лучшему?
– Да.
Беттина осторожно поставила чашку, встала и сделала реверанс. Потом наклонилась и поцеловала бабушку в щеку.
– Я оставлю вас одну.
В это время дня Хелене любила на часок остаться в одиночестве. Беттина знала почему: бабушка листала старые, почти рассыпающиеся книги и читала изъеденные временем письма. Однажды, думая, что библиотека пуста, она случайно увидела бабушку с задумчивой, почти мечтательной улыбкой на лице, после чего та поспешно захлопнула шкатулку, в которой хранила свои сокровища.
– Спасибо, мое дитя. Увидимся на ужине.
– Конечно, бабушка, – ответила Беттина, снова сделала реверанс и вышла из комнаты.
Хелене провела рукой по шероховатым подлокотникам стула. Мысль, пришедшая к ней при виде внучки, не покидала ее. Она поднялась и посмотрела в окно: дождь хлестал по стеклу. На море, должно быть, бушевал шторм, и кораблям, пытавшимся достичь порта, приходилось нелегко.
Казалось, она снова ощущала соль на губах и холодные брызги на коже. Закрыв глаза, она прислонилась лбом к холодному стеклу. Ее мысли унеслись в прошлое, к девочке, которую когда-то такой же шторм безжалостно вырвал из сладких грез. На маленьком столике у окна лежала простая шкатулка из орехового дерева. Любой, кто открыл бы ее, был бы разочарован: крошки чая, почти рассыпавшиеся в пыль, палочки корицы, давно потерявшие свой аромат, засушенные цветы, ставшие хрупкими, как бумага… Хелене взяла шкатулку и села с ней перед камином.
Ветер завывал, бросаясь на углы дома. Огонь в камине догорал, но Хелене забыла о времени – этом коварном предателе, который уносил с собой все, оставляя лишь пепел. Куда делся прежний огонь? Пылающая страсть, борьба за выживание, дикий триумф и ужасающие потери… Все унесено, заточено в песочные часы. Песчинки медленно, но верно погребают под собой все. Все, кроме одного – воспоминаний.
Игра в мраморные шарики
Хогстервард, Восточная Фризия
17 марта 1834 года
Дверь в комнату распахнулась так внезапно, что Лене не успела понять, что происходит.
– Вставай! Живо!
Генри – отец – светил лампой прямо ей в лицо.
– Вставай! Поднимайся! Давай!
Лене сонно потерла глаза. Стояла глубокая ночь. Ей снилось, как она танцует на площади перед церковью Святой Марии в Аурихе. Совсем недавно они с мамой были там на ярмарке – продавали собственноручно плетенные корзины, – и образы в голове Лене все еще крутились, словно ленты на майском дереве: шелковый мамин платок, который Лене впервые позволили надеть, яркие наряды и шляпки, флаги, развевающиеся на ветру. Музыканты, огнеглотатели, гадалки… Стуча деревянными башмаками, Лене шла к гавани, где теснились корабли. Каждый взгляд – новое восхищение, каждый шаг – новое открытие. Лене с восторгом бегала от одного прилавка к другому, любуясь яркими тканями и лентами, вдыхая ароматы чая и кофе, спотыкалась о мешки с ферским овсом и пельвормской пшеницей, проходя мимо жирного скота из Айдерштедта и ютландских криковок, рыбных и сырных лавок, бочек с бренди и пряностями из далеких стран, притягиваемая звуками веселой музыки. Во сне все было совсем как тогда – она видела, чувствовала и ощущала то же самое. Сердце ее забилось быстрее, когда она заметила в толпе Матца и он улыбнулся, пробираясь к ней сквозь толчею. Они кружились в танце под музыку, все быстрее и быстрее, а потом Матц поймал ее и прижал к себе, посмотрел в глаза и…
– Лене!
Генри стоял у изножья кровати, которую делила вся семья. Мерцающий свет лучины у него в руке отбрасывал тени на изможденное лицо. Ее сестры, Зейтье и Ханна, еще спали. Мать со стоном отвернулась, когда на нее упал свет.
– Что случилось? – спросила Лене, еще не до конца проснувшись. Одеяло соскользнуло с ее плеч, и она задрожала от холода, лишенная тепла других тел.
– Ваттшип[3] сел на мель у берега… Надо выходить. Остальные уже на ногах.
Генри, еще в ночной рубашке, но уже с пристегнутой деревянной ногой, поставил лампу на сундук у двери и направился к печи. Зейтье приоткрыла глаза и, словно маленький котенок, теплая от сна, прижалась к Лене.
– Слишком рано, – пробормотала малышка, обняв свою старшую сестру. – Креветки еще спят.
Обычно Лене, как и многие другие женщины Хогстерварда, ходила в песчаные отмели собирать креветок. Всегда в часы отлива, в
