недостижима — вдвойне недостижима, потому что принадлежала обладателю несметных богатств, обер-шталмейстеру императорского двора князю Ивану Алексеевичу Гагарину, оставившему ради того, чтобы попасть к ней под каблук, трем молодых актерок. «Господи, да за что же ты покарал меня этой любовью!» — порой в отчаянии думал Озеров. Но любовь его была тайной — жгучей, невероятной, страшной тайной. А эта девчонка узнала тайну походя, играючи, словно не хранил он ее пуще жизни своей.
Анфиса сложила марионетки и костюмы в ящик и сказала:
— А теперь идите, барин!
— Вот, возьми деньги... я приготовил... — Озеров вытряхнул из тощего кошеля ассигнации.
— Не надо мне ваших денег. Вам они самому пригодятся.
— Да как ты смеешь так разговаривать со мной! — опомнился Озеров, сделал шаг к Анфисе, но натолкнулся на ее взгляд, будто ударился о стену.
— Идите, барин, идите, — с мягкой улыбкой сказала она. — И деньги свои заберите. Если возьму их у вас, не будет вам счастья. Отдадите их Ивану Ивановичу в собственные руки, если всем довольны останетесь. И это будет знак...
— Какой знак?
— Скоро сами поймете. Не мешкайте, барин, а то опоздаете и провороните свое счастье...
Озеров хотел что-то сказать, но вместо этого схватил ассигнации в кулак, прижал к груди ящик и выбежал вон.
...Дождь усилился, поднятый верх коляски не спасал от жестких струй; с Невы дул холодный ветер, но рукам, лежащим на ящике, становилось все теплее и теплее. Озеров почему-то не сомневался уже: марионетки разыгрывают спектакль его жизни. Воображению представилось, как похожий на побывавшую в переделках птицу Шаховской, выряженный греческим царем Агамемноном, писклявым голоском, по привычке не выговаривая «р», толкует что-то ревнителю чистоты русского духа Шишкову, который одет в платье татарского посла, а сановитый Гагарин прохаживается по сцене в рубище Эдипа и сверкает многочисленными перстнями. Не лучше смотрелись и прочие действующие лица удивительного карикатурного спектакля: все были словно живые, и все — лишь фоном для красавицы Катерины Семеновой. Она лицом и статью почему-то напоминала сироту Анфису, но все равно это была она — единственная, желанная и неизмеримо далекая.
Озеров в подробностях помнил миг, когда понял, что любит ее и должен сделать своей, чего бы это ни стоило. В неполные восемнадцать Катерина сыграла Антигону в его «Эдипе». После премьеры, далеко за полночь, он триумфатором вернулся домой и, напевая, стал ходить по комнатам — спать было решительно невозможно. Он заново переживал спектакль и, словно наяву, слышал, как Катерина-Антигона говорит слепому, всеми покинутому Эдипу:
Прохлады в жаркий день в моей ты ищешь тени,
Я сяду, ты главу мне склонишь на колени.
Среди густых лесов, в жестокость бурных зим,
Ты согреваем мной, дыханием моим.
Ах! свет, забывший нас, взаимно мы забудем
И утешением один другому будем...
Тут как молния его пронзила. «И утешением один другому будем...» — произнес он, отделяя эти слова и от спектакля, и от своего авторства. До самого утра он бродил по комнатам, пьяный от счастья, и все повторял, повторял: «И утешением один другому будем, и утешением один другому будем...» Все казалось ему достижимым в ту ночь. А утром наступило отрезвление: он вспомнил о человеке, которою вовсе не принял в расчет, — о князе Иване Алексеевиче Гагарине. Уже второй год князь добивался расположения Катерины и делал это весьма деликатно, хотя прежде с актрисами не церемонился, — видно, крепко запала она Гагарину в душу. Катерина встречала ухаживания князя равнодушно, но тем только сильнее разжигала его.
Страдания Озерова продолжались несколько месяцев. Он томился ревностью, но в мечтах уже предвкушал взаимность Катерины и совсем не думал о том, что всемогущий Гагарин ничего не простит ни ему, ни ей. Однако тщетны были его мечтания. И так уж случилось, что первым сообщил ему об этом ничего не подозревающий Шаховской. Как-то, не увидев Семенову на утренней репетиции, Озеров обеспокоился, не заболела ли она, и Шаховской, понизив голос до шепота и подмигивая, сказал, что накануне Катерина переселилась в гагаринский особняк на Большой Миллионной и по такому поводу ей дан недельный отпуск.
Озеров не помнил, как добрался в тот день домой. Неделю он пил, а когда неделя прошла и репетиции возобновились, убедил себя, что князь взял Катерину силой и она ждет избавления. Потому легко ему было презреть приличия и, улучив момент, броситься ей в ноги со словами:
— Вы не любите князя, я знаю! Я спасу вас, увезу отсюда — только скажите «да»!
А она терпеливо подождала, пока он поднимется с колен, обдала его обычным своим холодным взглядом и спокойно произнесла:
— Вы хороший человек, и потому я буду с вами откровенной. Нет смысла отрицать: я не люблю Ивана Алексеевича, однако я ему благодарна. Я актриса и игрой своей добилась того, чего хотела: я стала ему больше, чем наложница, — я почти что жена. Впредь мне не надо заботиться о хлебе насущном. У меня появились слуги, собственный выезд, дача на Аптекарском острове, богатые туалеты и бессчетные драгоценности. — Катерина нежно провела пальцами по серьге с антиком{35}. — Не буду скрывать: мне нравится иметь все это. Но главное в другом — теперь я могу целиком отдаться театру, и в этом моя свобода. Вы, Владислав Александрович, конечно, понимаете, о чем я говорю. Не правда ли, я заплатила за свободу недорогую цену?
— Но я люблю вас, я дам вам счастье, которого вы не узнаете ни с кем!..
— А задумывались ли вы, Владислав Александрович, нужна ли мне любовь? Нет, не ваша, а любовь вообще, чья бы то ни было. Я никого не хочу любить, разве что только на сцене. Впереди меня ждет долгая жизнь, и мужчины, конечно, сыграют в ней свою роль, но только такую, какую я сама пожелаю. У безродной актерки свои принципы. Вы можете меня судить — это ваше право. У вас также есть право меня ненавидеть. Прощайте и больше никогда не заводите со мной этот разговор...
Горько было вспоминать все это, а в последнее время Озеров избегал думать о неприятном. Он заставил себя отвлечься и вновь обратил внимание на ящик. Прислушался к тому, что говорилось в нем, и ухватил конец монолога Шихматова.
Шихматов. Озеров непатриотичен... Отношения Димитрия, его возлюбленной Ксении и ее жениха
