Борькой.
– Робя! Эвон остожьё, бегите хто-нибудь, снимите жердь, глубину мерять будем!
Мальчишки мигом сорвались с места и ринулись наперегонки, чтобы первым схватить самую длинную жердь. Я, стараясь не отстать, как заяц, перепрыгивала с кочки на кочку. Вдруг у меня сорвалась нога, и я оступилась в вонючую болотную жижу, но, ухватившись за жидкий кустик багульника, вылезла.
Не прошло и минуты, как к зыбуну была доставлена длинная-предлинная жердина. Её поставили стоймя и стали протыкать тонкий слой дёрна и почвы, покрывающий болото.
– Толкай её! – командовал Борька. – И! Раз! И два!
Под ногами чавкнуло, и жердь медленно пошла вниз, выдавливая тёмно-зелёную жижу. Ребята приналегли, и пятиметровый шест без остатка ушёл в глубину болота. Обрадовавшись, мы стали прыгать на упругой поверхности, как на батуте, а потом, взявшись за плечи друг друга, станцевали матросский танец, представляя, что мы на палубе корабля, попавшего в шторм.
Борька ещё хотел нас вести на Регасов хутор, уверял, что отсюда совсем недалеко. Но остальные запротестовали: «Надо домой, а то солнышко уж совсем низко. Дома, пожалуй, ругаться будут».
– Да ты чё, в болоте тонула?! – воскликнула мама, увидев моё школьное платье, усаженное чередой и тиной. Отругав на чём свет, мама стихла и стала управляться со скотиной, а я, чтоб хоть как-то загладить вину, начала ей помогать.
– Ну, как дела-то, ученица? – придя с работы, весело спросил отец.
– Пишем палочки, и всё! – недовольно ответила я.
– Завтре не ходи, – недовольным тоном скомандовала мать, – дома работа есть. У нас одна надёжа на огород! Осенний день год кормит.
Так в житейских заботах наступила зима…
Порфишу, несмотря на мои уговоры, закололи, и его серая голова лежала в тазу на кухне, взирая на мир мутными, мёртвыми глазами. Я с ужасом смотрела на этот страшный натюрморт – огромные рога, которыми так гордился Порфиша, были отбиты, а кудрявая шёрстка на щеках была в крови.
– Маня, не жалей барашка-то, не горюй. Для этого Бог и создал скотинушку, штоб на пользу человеку, – пыталась меня успокоить бабушка, – поешь вот супику – вку-у-усный!
Пожар
Осень была сухая. Дул порывистый «листопад»[126]. Седая от инея трава хрустела под ногами.
В народной избе собралась молодёжь – гармонист наяривает двухрядку, а остальные поют частушки и танцуют. В помещении становится жарко, и девчонки, утираясь платочками, выскакивают на улицу прохладиться. Парни выходят покурить и мимоходом успевают где-нибудь за углом прижулькнуть невзначай милашку. Девки отбиваются, визжат, хохочут.
– Робя, никак пожар в Пахомятах! – воскликнул один из парней, показывая рукой на всполохи пламени.
– Ой, где это? У кого? – загалдели девчонки, и вся ватага, перемахивая через заплоты огородов, бросилась в Пахомову.
Дедко Ерений ударил в набат, кряхтя, закрыл настежь распахнутые двери клуба. «Ишь убежали, даже лампу не затушили! Ироды!» – старик покачал осуждающе головой, погасил керосинку и вышел на улицу.
Народ, разбуженный набатом, кое-как одевшись, выбегал из домов. Зарево охватило полнеба.
«Господи, в Пахомовой вить пожар-от! Мужики, чё вы стоите?! – кричала срывающимся голосом наша соседка Ефросинья. – Погорят все! Вся деревня выпластает!»
«Уж не склады ли горят?!» – спрашивали друг друга встревоженные люди.
Дедко Ерений, промёрзший на осеннем холодном ветру, вернулся в пожарницу. «Где уж мне, толку-то от меня там? Да чё теперя сделашь? Вон как пластает! Спаси и сохрани, матерь божья, – дед покряхтел, поохал и принялся скручивать козью ножку, приговаривая: – Што бы на стороне не подеялось, а я должен быть на своём посту».
Он ещё не раз выходил на крыльцо, подслеповато глядел в сторону пожара. Вершины вековых сосен на фоне пламени казались чёрными, точно вылитыми из чугуна. Со всех сторон наступала тёмная, беззвёздная, осенняя ночь. Ветер утих. Стал накрапывать нудный бусенец. «Вот бы дождичек-то разошёлся! В самый раз он теперь, – вслух рассуждал Ерений, подставляя заскорузлую ладонь под моросящую влагу».
Только утром, измученные, грязные, промокшие люди пришли с пожара домой.
– Председателя сожгли! – ещё с порога крикнул Василий.
– Как сожгли? Кто? Поймали? – сыпанула вопросами мама.
– Нет, никого не поймали! Мы прибежали, дак уж всё в огне было. У соседей постройки спасали. Хорошо, что межник большой. На крышу амбара лили ведрами, страсть как жарко было, но всё же отстояли. А Сёмино пожительство всё сгорело.
– А самого-то председателя не было, чё ли, дома-то?
– В районе он был, в Краснополянске, на совещании.
– Да похоже на поджог, – вмешался в разговор отец, – выгадали время, змеи проклятые. Хозяина нет дома. Глухая ночь. Ни снегу, ни воды, самая опасная пора, и молодёжник весь в чужой деревне. Обычно ведь парни да девки долго шатаются, чуть что увидеть могут. А тут самое то! Ну пусть кому-то поперёк горла Сёма был, зло на него кто-то имел, но не поджигать же! Это уж последнее дело! Каким надо быть злодеем без ума, без сердца, без рассудка, чтобы поджечь? А случись сильный ветер, и от всей Пахомовой – пшик! Уверен, что это сделали не пахомовские, а кто-то из коновалят[127].
Жена председателя вмиг постарела. Никто бы теперь не узнал в этой почерневшей от горя женщине прежде расторопную, удалую Марфу.
– Садись, Марфа, попей чайку, погрей душу, чё уж теперь, – пыталась успокоить погорелицу Парасковья, поставив на стол самовар. – Бог даст, и домик свой ещё наживёте, не старые, и скотинушка будет.
– И то, сяду, – охотно согласилась Марфа, – попью горячего-то, может, отойдёт на сердце? Мне и муж говорит, чтобы я уж так не заботилась. Да не могу, Парасковья Ивановна! Как взгляну в ту сторону, нутро всё болит! – слёзы полились из глаз гостьи, перерастая в глухие рыдания.
– Не надо, Марфа, чё уж ты так-то! Ты бы полечилась у какой ни-то старухи.
– Да я уж ездила в Ваганову лечиться да заодно и ворожить. Там шибко хорошая лекарка и ворожейка есть, Павла Павловна, с Куликовских хуторов она родом-то, а в Вагановой замужем. Полечила меня, вроде отошло маленько, да вить где ж сразу-то, ишо поеду к ней.
Ворожить она уж шибко мастерица. Всяко ворожить умеет. Только зеркала поставила, сразу говорит: «Поджог у вас!» И я так думаю. Я в ту ночь худо спала. Зуб у меня шибко болел. Мучилась, в первом часу вставала ишо, лекарство на зуб-то ложила. Мужа всё ждала, не приедет ли домой? И собака у нас за три дня до пожара беспокоилась, выть стала.
Ну вот, Павла-то зеркала только навела и говорит: «Смотри сама, вон женщина идёт, может, по одёже узнаешь, если знакома тебе, лицо не покажет, отвернётся, смотри, смотри, через
