Только нет зеленых чернил - Наталья Александровна Веселова

Парень торопился вернуться в любимый молодежный спортивный лагерь на берегу бирюзового озера в сосновой роще под Выборгом – дорогой и комфортный, для детей работников образования и культуры, куда с удовольствием ездил на две смены каждое лето, ни минуты не задумываясь о том, каких титанических усилий стоит его матери покупать проклятые путевки в этот солнечный парадиз для белых людей.

Стася закрыла глаза, привалившись виском к прохладному стеклу. К уколам со стороны сына она уже привыкла, постепенно научившись в какой-то степени держать удар. Полностью избежать влияния бабушки даже на расстоянии семисот километров не удалось – для этого ее действительно потребовалось бы пристрелить, – и оно неизбежно дало свои гнилые плоды: сын относился к матери с небрежной грубостью, оказывал послушание, только если было что терять или чего ждать, открыто смеялся над ее «художеством»: «Сильна ты, мать: других учишь тому, чего сама не умеешь!» – очевидно радовался, когда видел, что глаза матери наполняются слезами. Впрочем, это не мешало Илюше проявлять почти животную ревность к любому мужчине, даже случайно оказавшемуся рядом с нелюбимой мамой. Однажды он повел подозрительно грамотную – по всей видимости, вдохновленную из Москвы – атаку на Стасиного коллегу по школе, с которым у нее завязался было вполне приличный, интеллигентный роман с прицелом на будущее, – и бесконечными хамским выпадами, отвратительными намеками и жестокими замечаниями добился того, что обиженный мужчина сначала перестал заходить к ним в дом, а потом и вовсе заявил Стасе, что ее взрослеющий сын – слишком большая проблема, решать которую он не готов… То ли Илья хотел инстинктивно, как любой детеныш самку-мать, сохранить ее для себя целиком и питаться молоком бесконечно, что где-то даже простительно для такого травмированного ребенка, то ли непременно – и очень по-взрослому – желал видеть мать именно глубоко и безнадежно несчастной в отместку за предательский увоз из родной Москвы. Она не пыталась окончательно разрешать эту страшную дилемму для себя, боясь случайно докопаться до правды и умереть от горя.

Год назад их маленькую семью вдруг осветила яркая искра надежды. Измучившись разладом в отношениях с таким родным и таким далеким Илюшей, в результате которого как на дрожжах подрастал разлад более страшный – внутренний, необратимый, Стася, мечась в поисках чего-то более действенного, чем «лучики добра», щедро поступавшие от знакомых дам в любимой соцсети, решилась по дороге домой завернуть в небольшую, на вид непритязательную церковь, чей простенький синий куполок робко выглядывал из пышных кружев жирной королевской сирени. Стасю с первого взгляда поразило внушительное количество достаточно молодых и модно одетых верующих на службе – оказалось, что она все эти годы находилась в нелепой власти отжившего свое стереотипа – дескать, в церквях толпятся злые полуграмотные старухи в черных платках. Длинная разнополая и разновозрастная очередь стояла и к не участвовавшему в богослужении священнику – вероятно, на исповедь. Стася воровато выдернула из сумки шелковый шарфик, накинула его на голову и спросила, как в поликлинике: «Кто последний?»

Забавно, но именно с легкой руки матери они окрестились все втроем – много лет назад, испепеляюще знойным подмосковным летом, когда деревья загорались от жара сами собой, а Илюше было месяцев десять. Он тогда едва выкарабкался из затяжной непонятной болезни, накатывавшей волнами, как болотная малярия, – и даже бабушка его испугалась не на шутку. Кто-то подсказал ей на даче, что во избежание дальнейших болезней младенца стоит побыстрей окрестить, что она и вознамерилась сделать в ближайшее воскресенье, заявив, что станет, разумеется, своему внуку крестной. «Где это видано, чтобы крестная некрещеная была?» – резонно удивился священник, и бабушка немедленно покрестилась с первой партией новокрещаемых. Со второй крестили уже младенца мужеска пола Илию и, само собой разумеется, его сбитую с толку неожиданным новым восхитительным именем Стефания[35] «матерь», над которой вдобавок прочли и какую-то особую, очистительную – после родов – молитву.

Зато теперь она стояла в очереди на исповедь, с полным правом и надеждой ожидая помощи. Иногда все-таки одолевали сомнения, подстрекавшие к немедленному бегству: казалось вдруг, что священник – строгого вида бородач с обильной проседью – сейчас начнет придираться к длине юбки или крашеным ресницам, повелит «убояться» мужа, а узнав, что его нет и не было, подвергнет неведомой церковной каре. Но он выслушал, не перебивая, и спокойно заговорил не противным постным голосом в нос, с подвываниями и придыханиями, от которых ее всегда передергивало, если что-то подобное звучало по телевизору, а красивым звучным баритоном и очень по-дружески: «Ну, маму вашу обсуждать мы не будем, потому что ей тоже наверняка есть что о вас порассказать, да и по жизни небось досталось. А вот про сынка скажите: какая у него, как вы думаете, к вам сейчас главная претензия?» – «Ну… – растерялась Стася и, отчаянно сглаживая углы, стала объяснять: – Он, как все дети, считает себя взрослым, обижается, что я не позволяю ему искать работу и иметь свои деньги, чувствовать себя мужчиной. Но какая работа в его возрасте? Листовки раздавать? Но так он быстро и последнюю узду скинет, пропадать станет неизвестно где, познакомится на улице с кем попало – да хоть с наркоторговцами! – а я не проконтролирую… Он мал еще для такой самостоятельности, сущий ребенок! Из-за этого последнее время постоянные стычки… И я, он считает, мало зарабатываю и не даю ему столько, сколько получают другие дети, у которых двое родителей. Винит меня, что вечерами я отдыхаю, а не мчусь искать себе дополнительный заработок, ему пле… безразлично, что я и так еле живая – по трем школам мотаюсь, везде полставки. Оттого скандалы все время… И, кроме того, бабушка…» – «Бабушку пока не трогаем. Надо будет – и до нее доберемся. – Он блеснул яркими черными, как породистая смородина, глазами. – А мы с вами сейчас вот что сделаем…» Отец Матвей – так его звали – предложил Илье работать у него в храме алтарником[36] утром и вечером по выходным, с зарплатой примерно такой же, как если б действительно совать раздраженным прохожим листовки у метро. «И другие приятные преференции могут получиться… Что и как делать – на месте подучим, нехитра наука, – улыбнулся священник и добавил без обиняков: – Не совсем же дурак он у вас – справится».

Домой «матушка Стефания» шла, жестоко терзаемая сомнениями, боясь непредсказуемой реакции ершистого сына, но тот на удивление охотно согласился: может, просто деньгами прельстился поначалу, а скорей всего – из юношеского любопытства: ведь то для него была совершеннейшая terra incognita