более и более нестройные, под конец пели уже без музыки и слова выпевали не целиком, а по слогам. Еще звучали говор и споры, кто-то играл в карты, в углу храпели, свалившись бок о бок, цыган и медведь.
Врубель спал, завернувшись в одеяло, в своем номере.
К утру волшебство, творившееся всю ночь, истаяло. Гости разбрелись, и художник снова оказался один.
* * *
– О черт!.. – Художник с трудом раскрыл веки. Свет пасмурного утра показался ему нестерпимо ярким. – О господи…
Стоило Врубелю приподняться на кровати, в голове тут же принялась маршировать целая рота барабанщиков. Их дробь звучала оглушительно, а строевой шаг отдавался болью в голове и шее. Закрыв глаза, он даже увидел виновников своих страданий – в парадной форме Преображенского полка, но отчего-то завернутых в шотландские килты. На голове командира красовалась высоченная медвежья шапка; при ближайшем рассмотрении она оказалась настоящим медведем. Когда офицер поравнялся с Врубелем, зверь вытянулся во фрунт и отдал честь. Врубель вытянулся и козырнул в ответ – и снова проснулся, открыв глаза навстречу нестерпимому свету.
Он смутно помнил, чем закончился вечер – кажется, в конце концов его все-таки усадили во главе стола, пили за его здоровье и со звоном били бокалы. В памяти не осталось заздравных песен и речей, но задержался облик женщины – незнакомой, красивой какой-то удивительной, нездешней красотой. Врубель помнил правильный овал лица, светлую кожу, густые черные брови – невероятно четко очерченные, совершенной формы, они казались нарисованными, и черные же волосы, убранные в простую, но аккуратную прическу. Врубель помнил, что женщина поднесла ему кубок вина. Помнил, что ее лучистые глаза смотрели на него с непередаваемой грустью и тревогой…
Меньше всего художнику хотелось вставать, но горло пересохло и настойчиво требовало напиться. На тумбочке у изголовья кровати Врубель увидел кружку и бутылку английского эля. То ли кто-то проявил заботу, то ли художник сам запасся до того, как разум в очередной раз рассорился с сердцем и умчался в неизвестном направлении.
– Пиво – это шампанское для бедных! – Внутренний голос шепнул ему фразу, слышанную когда-то давно, кажется, в Вене.
– Я не бедный! – вслух возразил ему Врубель. – Могу позволить себе шампанское! Но после… А сейчас, черт с тобой, давай свое пиво!
Он едва успел привести себя в относительный порядок, когда в дверь постучали.
– Что с вами, Михаил Александрович? – осведомились вошедшие, с первого взгляда оценив бледность и тусклый взгляд постояльца. – Вам нездоровится?
– Пустое. – Врубель приосанился, правда не без труда. – Я к вашим услугам.
Ему подали счет за вчерашний банкет.
Врубель был готов расплатиться сей же миг, красивым, даже несколько театральным жестом, – и только тут заметил, что всех его денег не хватит, чтобы покрыть счет полностью. Без малого пять тысяч были потрачены в одну ночь, и еще не хватило.
– Бывает, – к промаху отнеслись с пониманием. – Ничего, вы можете оплатить остальное после. Нет сомнения, что вы – человек честный.
– Добро, – сказал себе Врубель, оставшись один. – Погуляли и будет. Теперь за работу, как учил синьор Риццони!
На мольберте стоял недописанный портрет Николая Ивановича Мамонтова – родного брата Саввы Великолепного. Подобно брату, Николай Иванович был одним из первых в Москве ценителей живописи Врубеля. Ему захотелось, чтобы его портрет написал именно этот необыкновенный художник. Николай Иванович оказался вежливым и весьма аккуратным заказчиком. Он не доставлял Врубелю особенных хлопот и аккуратно посещал сеансы в назначенное время, однако художник чувствовал, что работа не идет. Николай Иванович занимался переводом, изданием и распространением научно-технической литературы из области точных наук, и Врубелю, сколько бы он ни напрягал фантазию, не удавалось романтизировать образ Николая Ивановича. Мысли о физике и тригонометрии плотно запечатывали портал в нездешнее, где Врубель привык отыскивать нужные образы.
Однако прямо сейчас портал открылся, да так широко, что не замечать его было бы просто преступлением. Врубель бросился к мольберту и, как это случалось уже не раз, принялся писать поверх незаконченной картины новую.
Когда в назначенное для очередного сеанса время к Врубелю пришел Николай Иванович, своего портрета он не увидел.
Вместо него с холста смотрела необыкновенного вида красавица с белой кожей и черными волосами. Она сидела прямо на полу на фоне пестрого восточного ковра, перед ней были разложены карты – красавица гадала. Плечи и грудь женщины укрывала шелковая шаль, переливающаяся белым и лиловым. Черные глаза смотрели прямо на зрителя, и перед зрителем же гадалка раскрыла дурное предзнаменование – туз пик.
– Что это, Михаил Александрович? – удивился Мамонтов.
– Гадалка, – сухо произнес Врубель. – Если угодно, Кармен.
– Но как же мой портрет?
– Я не могу больше писать ваш портрет, – признался Врубель. – Осточертел он мне!
История с портретом Николая Мамонтова на этом и закончилась. Издатель технической литературы долго обижался на Врубеля, а сам художник еще два месяца усиленно работал, чтобы покрыть долг, оставшийся от незабываемого пиршества.
Нижегородский скандал
– Вы видели когда-нибудь железную пальму?
– Железную?
– Именно! Ее выковал на донецком заводе мастер Алексей Мерцалов из цельного железнодорожного рельса!
– Разве это возможно?
– Умеючи да из хорошего материала возможно сделать все! Мало того что пальма изготовлена из рельса, так еще и без сварки и соединений! А уж по виду – не отличить от настоящей!
– Не может быть! – не переставал удивляться собеседник.
– Может, батенька, может! Вот взгляните, что пишут в газетах!
«Пальма сделана из одного рельса, – гласила газетная статья. – Ее ствол несет на себе десять листков и вверху заканчивается венчиком. Высота подлинно художественного изделия – три метра пятьдесят три сантиметра. Молот и зубило – вот единственные инструменты, которыми пользовались кузнецы».
«Пальма поражает зрителей высотой, стройностью, удивительным изяществом, – не скупилась на похвалы другая газета. – Ее темные, рассеченные листья, веером расходящиеся от ствола, были так легки, а тонкий шершавый ствол так гибок, что вначале было трудно поверить, что это не живое растение, вывезенное с кавказского побережья, а тончайшее произведение искусства. Всем хотелось потрогать ее руками».
– В газетах соврут – недорого возьмут! – упорствовал недоверчивый собеседник.
– Ох, не спешите! На выставке тьма народу, стольким не соврешь. Да полно, вот через неделю поедем и сами все увидим! Да и погуляем заодно, развеемся как следует!
– Поехали, папенька! Я слышала, там показывают говорящего тюленя!
– Он что, тоже выкован из рельса?
– Нет, тюлень живой. Говорят, привезли с Мурмана! Бросят ему рыбу, а он высунет морду и урчит: «Ур-ра! Ур-ра!»
– А в одном павильоне выставлены панно художника Врубеля.
– Врубеля, Врубеля… Не припомню.
– Тот самый, что иллюстрировал поэмы Лермонтова.
– Это тот, который, говорят, пририсовал демону каменные крылья? На картинки
