и заглянем внутрь.
Мы устремились дальше, в двадцати шагах от профессора разжигал костер молодой школьный учитель; увидев нас, он грудью закрыл свой умывальный тазик и недовольно пробормотал: «Как будто я один такой».
Мы кинулись к следующей солончаковой ложбине и увидели там Докторшу, она складывала очаг из камней. Керамическая миска, в которой Докторша всегда варила семена и коренья, стояла рядом, накрытая круглой картонкой, а посередине картонки Докторша продела шнурок, чтобы не обжечься, когда снимаешь ее с миски. Увидев нас с Ученым, она не спеша сунула между камней очага зажженную связку прутьев, уселась рядом, бесстрастно оглядела нас и спросила с достоинством:
— Хотите посмотреть, что у меня варится?
Мы молчали, пристыв взглядами к картонной крышке на миске Докторши. Некоторые заключенные поодаль уже гасили огонь, садились на корточки с миской или чашкой в руках и принимались за еду. Звонкое хлюпанье летело над песками, похожее на прерывистое журчание текущей воды. Докторша оглянулась через плечо и спокойно проговорила:
— Все едят человечину. За семь дней остатки травы на старом русле засыпало песком и пылью, ни корешка не найти, ни зернышка.
Она подложила в очаг прутьев, поставила миску на огонь и больше на нас не смотрела, припала к земле и принялась раздувать огонь, словно нас вовсе не было. Последние закатные отсветы заливали пески старого русла бурым цветом соевой подливы, желтый простор алел, словно вымоченный в краске; стоя на песке у лагерной стены девяносто девятого участка, я смутно слышал тихий шелест заходящего солнца — так шелестит вода, пропитывая песчаную отмель. С северо-восточной стороны стены, в укрытой от ветра котловине, над вереницей дымящихся огоньков в мреющем безмолвии качались сухие хлопки, и казалось, это не дымки вьются в воздухе, а шелковые знамена полощутся на ветру. По воздуху плыл сероватый запах дыма и алый дух свежего мяса. Люди молчали, люди сидели поодаль друг от друга, будто никто не знал, что на девяносто девятом участке варят человечину, будто никто не видел чужого злодейства. Я глядел на вьющиеся к небу дымки, на костерки с человечиной, потом обернулся и посмотрел в лицо Ученому. Ученый стоял у костра Докторши без всякого удивления и испуга на лице. Черты его одеревенели, лицо сделалось серым и землистым, как у покойника. Я окинул взглядом рассыпанные под стеной огоньки и только было открыл рот, чтобы заговорить, как Ученый опередил меня и сказал:
— Идем в лагерь!
И мы пошли.
В доме Мальчика горел свет, окно сочилось бледной желтизной. У ворот мы оба подняли глаза на дверь, замедлили шаг, я хотел сказать Ученому, что надо позвать Мальчика, пусть посмотрит, как люди у стены варят на огне человечину. Но Ученый глянул на дверь и пошел дальше. Он шагал прямиком к мертвецкой первой казармы, словно кладовщик, который увидел сбитый замок на дверях склада; он спешил туда, едва переводя дыхание, а оказавшись у порога, со стуком распахнул дверь и медленно вошел. Последние мазки заката давали не больше света, чем гладь озера в ночи. Мы постояли немного у порога мертвецкой, вскоре глаза привыкли к темноте, и я смог различить контуры предметов и очертания комнаты. Несколько дней назад мы внесли сюда труп Богослова. Уложили его на койку рядом с семью другими трупами, словно убрали мешок с зерном в житницу, но спустя всего несколько дней на койку свалили еще несколько трупов, и они лежали горой, будто груда мороженого мяса. На койке у входа места больше не осталось, поэтому трупы бросали на соседние койки, они лежали тут и там, точно снопы или вязанки соломы на осеннем поле, одни завернуты в циновки, другие укрыты одеялами, третьи брошены как были, в той же самой одежде, как при жизни. В мертвецкой было холодно, колючая стыл ость мертвых тел пролезала в каждую пору, забиралась в щели между костями. Я зашел в мертвецкую следом за Ученым, и по телу волнами побежала дрожь, суставы белоснежно затрещали, словно в костях зазвенела тысяча колокольчиков, и я снова остановился, успокоил сердце, успокоил трясущиеся ноги и вслед за Ученым шагнул к ближней койке.
Койки под трупами стояли так же, как и раньше: четыре двухъярусные койки, две у входа, две за окном, посередине к стене приставлен стол. Табуреток в мертвецкой не осталось, все пошли на дрова. Два стола тоже порубили на дрова, и на месте верхних коек белели пеньки — целыми в мертвецкой остались четыре нижние койки и один стол. На ближней от входа койке было навалено сразу шесть трупов, — чтобы далеко не ходить, трупы чаще бросали туда, одни лежали к двери головой, другие ногами. А на дальней от входа койке мертвецов было всего двое, они покоились там, словно важные особы, которым после смерти воздавали особую честь. Стол у окна занимали еще три трупа в ватных куртках и ватных штанах, двое лежали головами к окну, и мертвые лица отливали темным пурпуром и льдистой синевой, а всклокоченные волосы напоминали птичьи гнезда. Топчась у входа, где стояла койка с шестью трупами, я сразу узнал одного покойника на столе. Это был Лингвист, который однажды на пару минут опоздал к началу собрания в своем институте. Начальство поинтересовалось, почему Лингвист опоздал, Лингвист ответил, что у него по дороге вдруг разболелись ноги. Начальство оглядело ноги Лингвиста и увидело, что левый его ботинок надет на правую ногу, а правый — на левую. Начальство посмеялось и отправило Лингвиста на перевоспитание. На девяносто девятый участок. Лингвисту было шестьдесят восемь лет, долгие годы он руководил составлением всех словарей, которые выходили в нашей стране. А теперь лежал на столе бессловесным трупом. Ученый жил с Лингвистом в одной комнате, а потому, осмотрев трупы у входа, сдернув одеяла, развернув циновки, задрав куртки, чтобы проверить, у кого сколько отрезали, выскребли и съели, возле стола с Лингвистом ненадолго задержался. Он хотел почтить молчанием память Лингвиста, но тут заметил на столе у головы Лингвиста какую-то штуковину вроде кружка вяленого батата. Ученый тронул кружок пальцем и мигом отдернул руку, на секунду застыл в оцепенении, а потом повернул голову Лингвиста, и мы увидели, что на голове не хватает одного уха. Кружок батата на самом деле был левым ухом Лингвиста. Кто-то резал на куски заледеневший труп и случайно оторвал ему ухо.
Я попятился от стола с Лингвистом на середину мертвецкой и сказал: «Довольно». Поколебавшись, Ученый шагнул к дальней койке. Я пошел за ним и вдруг понял, что те два трупа,
