class="p1">«Ради кого мы делаем революцию? – спрашивал он себя, бесцельно перебирая гвоздики. – Разве Мюльбрюнер не часть народа? Он ведь не эксплуататор и не кровопийца, а честный торговец, проработавший всю жизнь. Не всем же сеять хлеб или строить дома, не всем работать на заводах и фабриках. Кто-то должен торговать, привозить и увозить товары, управлять банками. Чем их труд хуже труда рабочих и крестьян, о которых мы так печемся? А для чего было убивать охранника? Что теперь будет с его детьми, с его вдовой? И на что идут добытые такой ценой экспроприированные деньги?»
Гирш посмотрел на туфли и наконец увидел причиненный им вред.
– Черт побери! Придется менять подошву.
Раздражение из-за испорченной работы на некоторое время отодвинуло мысли о революции. Гирш сосредоточенно работал около часа, а когда привел туфли в нормальное состояние, вдруг спросил самого себя: «А где он, тот самый народ? Кто он вообще? Защитники баррикады? Васька Грозный и его крестьяне? Или грабившие меня „пришлые“ в Бирзуле? Неужели ради их счастья надо убивать? Я понимаю, помещиков или великого князя, но не охранника в магазине Мюльбрюнера! Ох, что-то здесь не то, очень сильно не то, но что именно – я не могу понять».
Следующим вечером Гирша навестил Верховский. Бесцеремонно поднял его с дивана, потребовал чаю, пусть холодного. Отхлебнув из чашки с таким видом, будто в нее был налит кипяток, он важно произнес.
– Скоро пойдешь на новое дело. Ты готов?
Гирш едва удержался, чтобы не брякнуть: нет. Мысли о сыне охранника, оставившем учебу, дочери, оставшейся без женихов, ограбленном старике Мюльбрюнере не давали ему покоя.
– А что за дело? – осторожно спросил он.
– Детская забава. Получишь портфель. Зайдешь с ним в кофейню Либмана. Знаешь, где она находится?
Гирш хотел возмутиться, но сдержался. Кофейня Либмана – одно из лучших в Одессе заведений такого рода – находилась на углу Преображенской и Дерибасовской, напротив «Пассажа». Начав ходить по кружному маршруту, Гирш каждый день проходил мимо, вдыхая умопомрачительный запах кофе и пирожных. Верховский, возможно, все еще держал его за новоприбывшего или, скорее всего, проверял.
– Знаю, – негромко произнес Гирш, – знаю.
– Вот и прекрасно! – воскликнул Верховский. – Сядешь за столик. Портфель положишь на свободный стул. К тебе подсядет человек, спросит: у вас свободно? Ты ответишь: смотря для кого. Он скажет: ну, для меня, например. Ответишь: для вас – всегда пожалуйста. Он скажет: славно, что договорились. Через пять минут ты встанешь и уйдешь, но без портфеля. Вот и все задание.
– А что в портфеле? – спросил Гирш. – Не динамит часом?
– Меньше знаешь – лучше спишь, – ухмыльнулся Верховский. – Но не дрейфь, не взорвешься. Все понял?
– Понял. А где портфель.
– Завтра Бася принесет. Как получишь, сразу топай к Либману. Одна нога тут, другая там, никто не заметит твоего отсутствия. А Бася пока заказами займется.
Верховский встал из-за стола и пошел к выходу.
– Спросить можно? – сказал ему в спину Гирш.
Верховский повернулся.
– Разумеется, можно. Спрашивай.
– Мюльбрюнер ведь был честным торговцем. А сейчас он нищий старик. Разве это правильно?
– Почему ты о нем вспомнил? – насторожился Верховский.
– Он вчера заходил в мастерскую. Увидел Басю на Дерибасовской и зашел.
– Он что-то заподозрил?
– Нет.
– Значит, просто жаловался на бедную старость?
– Откуда вы знаете?
– Это ты не знаешь одесских хитрованов, а я с ними хорошо знаком. Мюльбрюнер, несомненно, списал на ограбление все свои долги. И можешь быть спокоен, у этого бедолаги, столько лет торговавшего бриллиантами, не одна кубышка с червонцами отложена на черный день.
– А охранника зачем убили?
– Тут расчет простой – или мы его, или он нас. Охранники в таких местах вооружены и стреляют при первом подозрении. Ты бы хотел, чтобы он для начала положил одного из наших товарищей?
Гирш не ответил. Честно говоря, чем больше он вникал в подробности, тем сильнее ему хотелось оказаться как можно дальше от всей этой истории. Но деваться пока было некуда.
Следующим утром он вышел из дома раньше обычного. Не то чтобы Гирш опасался чего бы то ни было – предстоящее задание действительно походило на детскую забаву. Но оно вносило разнообразие в скуку его размеренной жизни, и это не могло не волновать.
Проходя мимо Соборки, он увидел раввина Шаю. Тот поднялся со скамейки недалеко от памятника Воронцову и, держа в руке книгу, бодрым шагом двинулся к Садовой. Гирш неожиданно для самого себя пересек Преображенскую, прошел мимо фонтана, с наслаждением подставив лицо водяной пыли, и уселся на скамейку, с которой только что поднялся раввин.
Свежий утренний ветерок продувал Соборку. От рассыпанных на земле каштанов пахло осенью. Гирш поднял желтый с еще зеленоватыми прожилками овальный лист акации и растер его между пальцами, вдыхая приятный запах горечи. Все еще крепкое, но уже начинающее сдавать позиции лето оставляло Одессу. Неожиданная резкость утренней прохлады предвещала скорое прощание.
Гирш перевел взгляд на черную спину графа Воронцова. Граф смотрел на большой дом за сквером, на его башенки, колонны, скульптуры, на окна кафе Либмана, занимавшего первый этаж.
Думать о предстоящем не хотелось. Гирш откинулся на жесткую деревянную спинку, прикрыл глаза и стал повторять псалмы. Самое подходящее занятие для скамейки, на которой только что сидел раввин, погруженный в тайны скрытого знания.
Порыв ветерка коснулся лица, и Гирш вдруг понял, что душа его матери скрывается в этом порыве. Он не мог объяснить, как такое может быть, но четко знал – мама рядом. Впервые за многие годы.
Он почти забыл ее. Да, честно говоря, толком и не помнил: мама ушла, когда Гирш был еще совсем ребенком. Он помнил ее запах, сладкий и пряный, теплоту рук, мягкие влажные губы, их прикосновение перед сном ко лбу Гирша. Слов – ни одного. Они начисто ускользнули из его памяти. Ни разговоров, ни наставлений, ни шуток. Ничего.
Гирш привык жить один, самостоятельно думать и решать. Привык настолько, что ему это казалось нормальным и правильным. Ничего другого попросту и быть не могло. Но вот сейчас, когда прохладный ветерок ерошил волосы и холодил щеки, он понял, насколько ему не хватает доброго участия человека, искренне заинтересованного в его, Гирша, благополучии.
– Мама, – прошептал он, – мама, что мне делать?
– Беги, сынок, – прошептал ветерок, – беги.
Гирш вздрогнул и очнулся. Он, видимо, задремал или был близок к дреме, иначе как ему могло такое почудиться?
Вслед за бронзовым графом он уставился на освещенную лучами утреннего солнца желтую громаду дома напротив и вдруг с беспощадной ясностью осознал, что это не был сон и
