Мордовцев Д. Исторические романы. - Даниил Лукич Мордовцев

Фридрих подарил льстеца невыразимой гримасой, которая означала очаровательную улыбку.

И принц де Линь, чтоб замаскировать грубую лесть новой глупостью, быстро прибавил:

– И потом, sire, в этой стране слишком много гренадер, которые все поедают.

Король покатился со смеху.

После пятнадцати дней, проведенных в Потсдаме приятнейшим образом, принцы с сожалением покинули прусского короля и продолжали свое утомительное путешествие в Петербург, куда и прибыли в августе.

Императрица приняла принца с особенной любезностью. Она давно уже знала его по письмам Вольтера и из рассказов Иосифа II в Могилеве. Она нашла его достойным похвал и писала о нем:

«Принц де Линь все еще здесь. Это одно из существ наиболее забавных, и я ничего подобного не видела. Очень оригинальная голова, которая думает глубоко и делает глупости, как мальчик».

Екатерина, которую принц называл Великой, очаровала его, и он дает ее портрет в таких выражениях:

«Она была более красива, чем хороша; величие ее чела умерялось глазами и улыбкой, очень привлекательной; но на ее челе отражалось все, и по нем можно было читать, как в книге, ум, правосудие, верность, глубину, ровность характера, мягкость, спокойствие и твердость» и т. д.

Впрочем, описаний наружности «Семирамиды Севера» было столько, что мы не намерены утруждать принца де Линя большими подробностями по этому предмету, тем более что портретов Екатерины везде столько, что разве только слепорожденный не имеет представления о наружности автора знаменитого Наказа, а сторублевые кредитки могли бы проникнуть во всякую мужицкую хижину, если бы только наши крестьянские избы не были столь тесны, что в них не могут пролезать сторублевки…

Скоро между ловким придворным и Екатериной, по словам Люсьена Перея, установилась до некоторой степени короткость, хотя мы в этом и сомневаемся: «Семирамида Севера» была себе на уме…

Как женщина, Екатерина никак не могла удержаться, чтобы не постараться вызвать на лесть своего гостя.

– Какою вы меня представляли себе? – спросила она.

Глупый вопрос в устах умной женщины.

– Я воображал ваше величество величественною, остроумною, с глазами как звезды и в пышных фижмах. Я воображал также то удивление, которое вы возбуждали во всех, – отвечал хитрый немец.

– Не правда ли, вы не ожидали, что найдете меня si bete?

Каков вопрос?

– Поистине я был уверен, что с вашим величеством всегда необходимо быть во всеоружии ума.

Перешептавшись насчет дела, где уже было не до комплиментов и где повелительница Севера уже не задавала глупых вопросов, принцы оставили Петербург.

При отъезде их в Польшу Екатерина, между другими дорогими подарками, вручила принцу Шарлю дорогой ларчик для Елены, и принцы направились прямо к князю-епископу, в его богатое поместье Верки, недалеко от Вильны, о котором мы уже вскользь упоминали выше, пользуясь разговором Елены с Остапом.

В Вильне, на «скамейке», или провинциальном сейме, состоялось избрание депутатов для посылки на большой сейм в Варшаву. Епископ пригласил к себе на обед восемьдесят польских дворян, которые почти все были одеты в национальные костюмы и, по польскому обычаю, с бритыми головами. Перед обедом каждый из них приветствовал князя-епископа, с почтением целуя край его сутаны. К концу пира провозглашались здравицы: епископ громко называл лицо, которому предназначался тост, потом наполнял вином старинный кубок и опрокидывал, чтоб показать, что вино все выпито. Затем кубок переходил к его соседу с правой стороны и таким образом обходил весь стол. Здравицы эти провозглашались всегда шампанским или токайским вином.

– Панство очень довольно моим приемом и обещало, – таинственно сказал по уходе гостей князь-епископ.

– Что обещало? – спросил принц де Линь, хотя знал, в чем дело.

– Из немца сделать поляка, – подмигнул подвыпивший дядя Елены.

– А, понимаю… Что ж из этого пользы?

– А корона Пястов, которая может украсить голову принца Шарля и хорошенькую головку Елены.

– Ох, тяжела стала эта шапочка в Польше, хоть теперь цена ей грош.

– На голове Понятовского только, а не на голове де Линя.

Вскоре принцы де Линь вместе с князем-епископом отправились в Варшаву на сейм.

В переговорах относительно женитьбы принца д'Эльбефа на Елене нельзя было не видеть, что князь-епископ и маркиз Мирабо мечтали о польском троне для будущего мужа юной княжны, природной польки. Идея эта засела гвоздем в мозгу епископа, и ухаживания принца-отца в Петербурге имели целью подвинуть это дело, и любезный прием, оказанный принцам Екатериной, сулил, по-видимому, осуществление надежд честолюбивого князя-епископа.

– Если из Петербурга прислали шапку Пяста Понятовскому, то могут прислать и затю князей Масальских, – мечтал дядя Елены, довольно легкомысленный литвин.

Епископ и думал на варшавском сейме поставить кандидатуру принца Шарля на получение права считаться польским гражданином или туземцем.

– Что же потом, ваше святейшество? – спросил принц Шарль.

– Потом поставим вашу кандидатуру на королевскую ставку, и вы будете польским королем, – говорил энтузиаст епископ. – Какая перемена в положении дел всей Европы! Какое счастье для де Линь и Масальских!

Понятно! Елена, наша «вельможная панна», польская королева.

Двадцать пять кандидатов были вправе получить Findi-genat, но двадцать четыре из них были устранены. Остался принц Шарль. Но необходимо было единогласное избрание. Явились же три противника, и пришлось пустить в ход саблю! Это – обычный исход сеймов при существовании права «nie pozwalam! Veto!», когда один противный голос срывал решение всего сейма.

И наш претендент мог лишиться головы под саблями буйных противников.

Не выгорело для принца Шарля и его отца. И пришлось последнему, вездесущему и всех очаровывающему принцу, возвратиться в Версаль, к висту, к бильярду и к прочим пустякам для развлечения их королевских скучающих величеств.

А мы возвратимся к нашей героине, в замок Bel-Oeil.

Елена с большим нетерпением ожидала возвращения мужа, и в особенности очаровательного свекра, потому что без них еще тошнее было в противной Фландрии, а с глазу на глаз со свекровью совсем несладко.

Принцесса-мать охотно мирилась с частыми путешествиями непоседы-мужа, этого любезного мота, который дома так весело бросал за окно миллионы. Без него принцесса де Линь могла сокращать расходы по дому и восстановить часто нарушаемое им равновесие. Елена охотно готова была принять участие по заведованию внутренним хозяйством дома, потому что в монастыре приобрела на «послушаниях» хозяйственные познания, которыми и гордилась. Она любезно предложила свои услуги принцессе-матери, счастливая показать ей свои хозяйственные таланты. Но гордая свекровь не желала раздела своего царства и сухо отвергла жертвы своей невестки. Оскорбленная Елена ничего не высказала ей, но в глубине ее сердца засела злоба против свекрови, и с тех пор отношения их стали еще более натянутыми. Наконец шестимесячное путешествие принцев кончилось, и Елена с удвоенной радостью ждала прибытия