Мордовцев Д. Исторические романы. - Даниил Лукич Мордовцев

И вот, когда куртаг был в полном сборе, когда роскошная зала дворца блистала раззолоченными кафтанами иностранных послов и русских вельмож, и все с любопытством ожидали какой-нибудь новой, небывалой выходки веселого обер-шталмейстера Екатерины, в этом блестящем царственном собрании появляется Нарышкин в сопровождении седоусого слепца с таким же седым чубом и хорошенького черноглазого загорелого мальчика, его «поводыря-мехоноши».

Взоры всех выразили и крайнее изумление и ожидание… Вот-вот Нарышкин разразится чем-нибудь крайне шутовским… Но Лев Александрович с необычайной серьезностью приблизился к императрице и торжественно проговорил:

– Позвольте, всемилостивейшая государыня, представить вам верноподданного вашего императорского величества, сего старца-слепца. В молодости, когда он был еще запорожским казаком, его взяли в плен крымские татары и продали в неволю на рынке города Кафы. Много лет он работал на галерах – «каторгах» на Черном море, где его вместе с прочими невольниками бесчеловечно истязали галерные приставники. А потом, за попытку бежать с каторги, ему выкололи глаза. Много, много долгих лет он томился в тяжкой неволе, и только когда победоносные войска вашего императорского величества покорили Крым, сей старец получил свободу и в каждодневных и ежечасных молитвах своих умоляет Творца о здравии и долгоденствии великой Екатерины, матери отечества.

Взоры всех обратились к императрице, на глазах которой блистали слезы.

– Благодарю тебя, Лев Александрович, за то, что ты доставил мне удовольствие видеть несчастного, горькая участь которого хоть к концу дней его облегчена победами моих героев, – растроганно сказала она.

– Дозвольте же ему, всемилостивейшая государыня, поведать пред вами и пред сим блестящим сонмом ваших гостей об его личных страданиях в плену и страданиях его сотоварищей по каторге, – продолжал Нарышкин.

– Я охотно послушаю повесть о его злоключениях, – сказала императрица, – и надеюсь на благосклонное ваше внимание, господа, – обвела она их взором.

Все безмолвно наклонили низко-низко свои головы.

– Садись же, старче божий, и проплачь пред государыней и ее высокими гостями твой невольницкий плач, – сказал Нарышкин кобзарю, – и вы, ваше сиятельство, – обратился он к Безбородко, – яко природный украинец, объясняйте государыне и высоким гостям содержание «плача» и отдельные непонятные слова, как вы уже изволили изъявить мне на то свое согласие.

Кобзарь, обводя собрание незрячими очами, тихо опустился на пол, ибо за много лет неволи привык сидеть по-восточному, поджав ноги, и стал тихо настраивать свою бандуру. Около него поместился и его «поводырь-мехоноша».

Тихо-тихо забренчали струны. Все молчало. Казалось, струны начали говорить что-то горькое, плачущее, точно откуда-то ветерок доносил чей-то далекий стон и тихий плач, глубоко безнадежный.

– Гэ-эй-гей-гей! – послышался старческий голос, и голова слепца тихо качалась, точно от нестерпимой боли. – Гэй-эй-гей-гей!

Що на Чорному морю,

На тому билому каменю,

У потреби царський,

У громади козацький,

Много там вийска обнажено,

У три ряды бидных, безчастных невольникив посажено,

По два та по три до купы посковано,

По двае кайданины на ноги покладено,

Сырою сырыцею назад руки повязано…

– Гэ-эй-гей-гей! – Назад руки повязано…

Голос умолк, но живые струны продолжали плакать и плакать… Все собрание было охвачено глубоким волнением: ничего подобного никто не слыхал прежде.

А Безбородко под тихий говор струн так же тихо передавал содержание пропетых строф:

– На Черном море, на белом камне то есть. На прибрежных скалах, в работе-каторге царской, царем песня называет султана, казацкая громада… Все невольники обнажены, по два и по три скованы вместе и у каждого по двое кандалов на ногах, и руки связаны назад сыромятными ремнями…

– Но вот они посажены на галеры и работают в Великий, Светлый праздник.

– Гэ-эй-гей-гей! – опять слышится тихий голос, тихий плач и скорбное покачиванье старческой головы…

Тут струны разом зарокотали… Это был уже не плач, а вопль, раздирающий душу:

Ой, у Святу-ж то було недилю, не сизии орлы заклекотали,

Як то бидни безчастни невольники у тяжкий неволи

заплакали,

На колини упадали,

У гору руки пийдимали,

Господа милосердного прохали та благали:

«Подай нам, Господи, з неба дрибен дощик,

А з низу буйный витер,

Хочай-бы чи не встала по Чорному морю быстрая хвили,

Хочай-бы чи не повырывала якорив з турецькой каторги,

Да вже-ж нам ся турецька, бусурманьска каторга надоила,

Кайданив зализо ноги поврывало,

Биле тило казацьке молодецьке коло жовтой кости

пошмугляло!..»

– Гэ-эй-гей-гей! – опять тихо плачет старческий голос, как бы ослабевший от взрыва отчаяния. – Гэ-эй-гей-гей!

– О боже! Это невыносимо! – простонал чей-то молодой женский голос.

Императрица оглянулась. Это плакала одна из ее молоденьких фрейлин, родом украинка, закрыв руками побледневшее личико, по которому катились слезы.

– Бедная девочка, утешься: теперь этого уже не будет, – тихо сказала государыня.

Но это как бы совсем не касалось слепого певца: он уже привык к подобным женским рыданиям под его бандуру и продолжал торопливым, дрожащим речитативом:

Паша турецький, бусурменьский,

Недовирок християньский,

По галери вин похожае.

Вин сам добре тее зачувае,

На слуги свои, на турки-яничары, за-зла гукае:

«Кажу я вам, турки-яничары,

Из ряду до ряду захожайте,

По три пучки тернины и червоной таволги набирайте,

Бидного невольника по трычи в одним мисци

затикайте!»

То ти слуги, турки-янычары, добре дбали

Из ряду до ряду захожали,

По три пучки тернины и червоной таволги у руки

набирали

Тричи в один мисци бидного невольника затикали.

Тило биле казацьке молодецьке коло жовтой кости

оббивали,

Кровь християнську неповинно проливали…

– Гэ-эй-гей-гей! – И опять слышится только тихий говор струн да тихое объяснение Безбородко.

– Oh, c'est terriblement! – качает головою Сегюр, обращаясь к Нарышкину.

– Oui, monsieur, le compte: c'est quelque chose effraiyante, – отвечает тот.

Молоденькая фрейлина-украинка продолжала плакать.

– Плачь, дитя, – нежно говорит ей императрица, – слезы сострадания – это хорошие, святые слезы.

Снова нервно зарокотали струны, а за ними как бы угрожающий голос выговаривал:

Стали невольники на соби кровь христианьску

зобичати,

Стали землю турецьку, виру бусурманьску

клясти-проклинати:

Ты, земля турецька, вира бусурманьска!

Ты, розлука христианьска:

Не одного ты розлучила мужа з жоною,

Брата з сестрою,

Диток маленьких з отцем и маткою…

Голос и струны вдруг оборвались, так что от неожиданности, при глубочайшем внимании, многие вздрогнули.

Кобзарь вдруг встал с полу и выпрямился. Все старческое и слепые глаза его обратились вверх, точно на молитву.