Мордовцев Д. Исторические романы. - Даниил Лукич Мордовцев

Раз под вечер после чудного дня до слуха императрицы донеслось стройное хоровое пение, раздававшееся на той галере, на которой ехал граф Безбородко с Нарышкиным, Дмитриевым-Мамоновым и другими. Государыня прислушалась и чутким ухом уловила некоторые слова незнакомой песни, далеко разносившейся по Днепру:

Ой у лузи та и при берези червона калина,

Ой и огородила молода козачка козацького сына…

Голоса были чудные, на подбор, да и мелодия песни проникала в душу.

– Кто это так несказанно изрядно поет? – спросила Екатерина случайно бывшего около нее Храповицкого.

– Это матросы на галере графа Безбородко, государыня, – отвечал последний. – Хохлы – прирожденные певцы, подобно итальянцам, и граф заставил их петь, чтобы иностранные послы знали, на что способны малороссияне.

– Да, малороссияне точно от природы певучий народ, – сказала императрица. – Вон и Разумовский Алексей Григорьевич, из простых пастухов, голосом своим достиг важнейших, чуть не царских в государстве степеней и графского достоинства, удостоенный окончить жизнь в построенном для него Аничковом дворце, – заключила государыня, прислушиваясь к чудному пению «хохлов».

А с той галеры продолжало доноситься по воде:

О, не развивайся, суховерхий дубе, –

Завтра мороз буде.

– Я морозу та и не боюся, –

Веници разивьюся.

О, и не женися, молодой козаче, –

Скоро поход буде.

– Я походу та и не боюся,

Скоро оженюся!

– Вон какие храбрецы! – улыбнулась императрица, прислушиваясь к словам песни. – А пение дивное… Вон и тот слепой кобзарь в Киеве необычайно поразил меня и послов своею прекрасною «думою».

Между тем эта песня сменилась другою. И слова не те, и мелодия не та. Эта, кажется, еще более захватывает за душу:

Ой и закувала та сиза зозуля раным рано по зори,

Ой и заплакали хлопци-запорожци у чужий земли…

– Это как будто жалоба за уничтожение Запорожья, мне упрек, – задумчиво проговорила государыня.

– Что делать, государыня! На то была, видно, Божья воля, – вздохнул Храповицкий.

Все вышли на палубу слушать пение: и камер-фрейлина Протасова, и Марья Саввишна Перекусихина, и молоденькая фрейлина-украинка, и даже серьезный Захар, простивший императрице ее истоптанные туфли и затасканный капот.

– Ишь, ленивые, ленивые хохлы, словно их волы, а как знатно поют, – похвалил пение и Захар.

– Что твои соловьи, – согласилась и Марья Саввишна.

– А соловьи, знай себе, заливаются по берегу, – заметил Захар.

Действительно, соловьи точно старались соперничать с певцами, посылая им свои гимны по воде.

А с той галеры неслось нечто вроде проклятия:

Кайданы, кайданы!

Турецьки султаны!

– Что-то турецких султанов поминают, – заметила Марья Саввишна.

– Еще бы! Не один ковш заставили их выпить эти самые салтаны, – сказал Захар. – Только вот теперь отольются волку овечьи слезки: ваш Григорий Александрович спуску им не даст.

– Ах, что за благодать сторонка! – восхищалась Марья Саввишна, опьяненная роскошью весеннего южного вечера.

– Да, не чета нашему Питеру… Вот тут бы ему быть… А то там, в сырости-то нашей, одних этих проклятых ревматизмов не оберешься.

– Да и государыня даве говорила мне: «Эх, Маша, тепло бы нам здесь с тобой было доживать свой век».

– Что ты! Доживать! Да дай бог ей, государыне, еще сто лет жить.

– Так разве я сама это сказала? – оправдывалась Марья Саввишна. – Сама государыня изволила упомянуть о своей старости… А какая ейная старость!

– Скоро пятьдесят девятый стукнет, – услыхав разговор своих верных слуг, сказала государыня.

– И-и, матушка! Велики ли эти годы.

– Мы, матушка, об этих местах, – хитрил Захар, чтоб замять разговор о годах.

– Да, места благодатные.

– Так вот мы, матушка-государыня, с ваших слов разговорились с Захаром Константиновичем – кабы тут столице…

А с той галеры уже неслось по воде:

Гоп, мои гречаники! Гоп, мои били…

Глава четвертая. Станислав-Август и Харько

На четвертый день по отплытии из Киева, 25 апреля царственный поезд бросил якоря против Канева, где должно было состояться свидание императрицы с польским королем, который с нетерпением и тайною тревогой ждал этого события.

Накануне Потемкин покончил свои распоряжения, присоединился к поезду и 25 апреля пересел на галеру императрицы, чтобы присутствовать при свидании коронованных особ. Уже заранее снедаемый задним числом ревностью, он злился на Станислава-Августа.

– Старая любовь! – ворчал он про себя, кусая, по привычке, ногти.

Все прочие особы императорской свиты: иностранные послы и министры, оставались на своих галерах.

Свидание должно было быть интимное.

Как ни привыкла владеть собой и своими чувствами повелительница многомиллионной страны и могущественного народа, в среду которого как бы влилось по воле судеб несколько царств, и как ни искусно умела она покорять себе холодную, твердую волю опытных дипломатов и таких светил ума, как Фридрих II, Вольтер и другие, все же она была женщина, и сердце ее не всегда подчинялось рассудку и холодной воле.

Сегодня она больше обыкновенного сидела утром перед зеркалом, всматривалась в лицо, в складки и черты, проведенные на нем временем, заботами и огорчениями… Чума 1771 года… Гайдамацкое движение… Раздел Польши… Пугачев…

А глаза ее? Разве тот в них блеск, что был прежде? Разве та неуловимая игра в них? Оправа для них уже не та, не то лицо…

– А волосы? Вся голова? – задумалась она.

Она резко отвернулась от зеркала.

– Голова Медузы, – невольно шептали ее губы, – в волосах белые змеи… Седые волосы на голове женщины это змеи Медузы…

И неугомонное воображение перенесло ее за много лет назад, когда она была молоденькая, беззаботная, свободная, как птичка, в замке своего отца.

– Далекое, золотое, невозвратное детство!.. Все, все невозвратно!..

Потом этот переезд в суровый северный край, под хмурое небо… Нужно было привыкать к новому, холодному, стеснительному этикету под пытливым наблюдением сотен чужих глаз… А там замужество, тот же натянутый этикет, ничего для сердца, для воображения…

Муж… Что-то странное, что-то недалекое…

– Солдатики, солдатики – точно ребенок…

Но молодость, которой чар не может ограбить даже придворный этикет, брала свое… Этот Левушка Нарышкин, которого они секли крапивой, – это едва ли не единственный обломок от беззаботной молодости…

И мяуканье кошкой утешало, заставляло забывать холод этикета.

Да и этот, что сегодня должен быть ее гостем, тоже обломок молодости. И он вместе с Левушкой тихонько, бывало, прокрадывался в кабинет, чтобы урвать лишний час свободы, разбить хоть одно звено цепей этикета…