ответа. Ветер поднял ей волосы, она затянулась сигаретой.
– Мне бы очень хотелось, – сказала Сара. – А ты согласен, Фил? У нас никаких планов не было, по-моему. Согласен?
– Очень любезно с вашей стороны, Бетти, – сказал я.
– Около половины восьмого? – сказала Бетти.
– В полвосьмого, – сказала Сара. – Это нам очень приятно, Бетти. Не могу даже выразить, насколько. Вы с Питом необычайно добры и любезны.
Бетти смущенно покачала головой.
– Пит сказал, что огорчен вашим отъездом. Сказал, что мы стали как будто семьей. Что было честью для нас иметь таких жильцов. – Она стала спускаться с крыльца. Щеки у нее по-прежнему горели. – Значит, вечером в пятницу, – сказала она.
– Спасибо, Бетти, от всей души, – сказала Сара. – Еще раз спасибо. Мы тронуты.
Бетти отмахнулась и помотала головой. Потом сказала:
– Значит, до пятницы.
И сказано это было так, что у меня перехватил горло. Я закрыл дверь, когда она отошла, и мы с Сарой посмотрели друг на друга.
– Это поворот, а? Приглашение на обед от хозяина, вместо того чтобы выметаться и где-то пересидеть.
– Мне нравится Пит, – сказал я. – Он добрый человек.
– Бетти тоже, – сказала Сара. – Она хорошая, добрая женщина, и я рада, что они с Питом нашли друг друга.
– Иногда жизнь складывается, – сказал я. – И получается хорошо.
Сара не ответила, только прикусила нижнюю губу. Потом ушла в другую комнату заканчивать уборку. Я сел на диван и закурил сигарету. Докурив, поднялся и вернулся в ту комнату, где оставил ведро с тряпкой.
На другой день, в пятницу, мы закончили с уборкой в доме и собрали почти все вещи. Сара еще раз обтерла плиту, постелила фольгу под горелки и в последний раз оглядела рабочий стол. Наши чемоданы и несколько коробок с книгами стояли в углу гостиной, готовые к отъезду. Вечером у нас обед с Петерсенами, а утром встанем, пойдем пить кофе и завтракать. Вернемся, загрузим машину – за двадцать лет переездов и беспорядка добра накопилось не так много. Поедем в Юрику, разгрузимся в экономной квартире Сары, снятой несколько дней назад, и вечером, ближе к восьми, она отвезет меня в маленький аэропорт, откуда начнется мое путешествие на восток с ночного рейса Сан-Франциско – Бостон, а у нее – новая жизнь в Юрике. Еще месяц назад, когда мы начали обсуждать наши дела и строить планы, она однажды вечером сняла обручальное кольцо – скорее с тоской, чем с гневом. Несколько дней она ходила без кольца, а потом купила недорогое колечко с бирюзовой бабочкой – сказала, что палец «ощущался голым». Однажды, за несколько лет до этого, она в сердцах стащила с пальца обручальное кольцо и зашвырнула в угол комнаты. Я был пьян и ушел на улицу, а через несколько дней, когда мы заговорили о том вечере и я спросил ее про обручальное кольцо, она сказала: «Оно у меня, просто положила его в ящик. Ты что думал, что я выброшу обручальное кольцо?» Немного позже она снова его надела и продолжала носить даже в тяжелые времена – до последнего месяца. Кроме того, она перестала принимать противозачаточные таблетки и приобрела диафрагму.
Весь день мы прибирались в доме, все вычистили, упаковали наши вещи, в начале седьмого приняли душ, снова протерли после себя кабинку, оделись и сели в гостиной – она на диване, в вязаном платье и синей шали, поджав под себя ноги, я – в большом кресле у окна. Отсюда мне виден был тыл ресторана, за ним вдали океан, а между окном и домами купы деревьев. Мы сидели молча. Наговорились уже, наговорились досыта. И сейчас сидели молча, смотрели, как темнеет за окном и струится дым из трубы ресторана.
– Ну что, – сказала Сара и распрямила ноги на диване. Она слегка одернула платье и закурила. – Который час? Может, пора идти? Они сказали в половине восьмого, да? Сколько сейчас?
– Десять минут восьмого, – сказал я.
– Десять минут восьмого, – повторила она. – Последний раз можем сидеть так в комнате и смотреть, как темнеет за окном. Я хочу это запомнить. Хорошо, что у нас есть еще несколько минут.
Немного погодя я пошел за пальто. По дороге в спальню остановился у дивана, где сидела она, нагнулся и поцеловал ее в лоб. Она подняла на меня глаза.
– И мое пальто захвати, – сказала она.
Я подал ей пальто, мы вышли из дома и напрямик, через лужайку и задний край парковки, пошли к дому Пита. Сара держала руки в карманах, а я на ходу курил. Перед воротами низенькой ограды, окружавшей дом Пита, я бросил сигарету и взял Сару под руку.
Дом был новый, обсажен вьюном, перебравшимся уже на изгородь. К перилам веранды был прибит маленький деревянный лесоруб. Когда дул ветер, он начинал пилить бревнышко. Сейчас он не пилил, но в воздухе чувствовалась сырость, и я знал, что скоро поднимется ветер. На веранде стояли горшки с цветами, а по обеим сторонам дорожки были разбиты клумбы. Кем именно, Бетти или первой женой, – не поймешь. На веранде валялись игрушки и стоял трехколесный велосипед. Свет горел на террасе, и, когда мы стали подниматься по лестнице, Пит открыл дверь и поздоровался с нами.
– Заходите, заходите, – сказал он, придерживая сетчатую дверь. Он взял руки Сары в свои, потом пожал руку мне.
Это был высокий поджарый мужчина лет шестидесяти, с густыми, гладко причесанными седыми волосами. Плечи его выглядели массивными, хотя он был скорее худ. На нем была серая клетчатая рубашка навыпуск, темные штаны и белые туфли. Бетти тоже подошла к двери, кивнула и улыбнулась. Она унесла наши пальто, а Пит спросил, что мы желаем выпить.
– Что вам подать? – сказал он. – Заказывайте. Если нет в доме, пошлем за этим в ресторан.
Пит был завязавший алкоголик, но для гостей держал в доме вино и крепкие напитки. Как-то он рассказал мне, что, когда купил свой первый ресторан и работал на кухне по шестнадцать часов в день, за эти шестнадцать часов выпивал две бутылки виски, а работников гонял вовсю. Теперь он бросил пить – как нам рассказали, отлежал в больнице, – шесть лет не пьет ни капли, но, как многие алкоголики, все еще держит в доме спиртное.
Сара сказала, что выпила бы бокальчик белого вина. Я посмотрел на нее. Попросил кока-колу. Пит подмигнул мне и сказал:
– Капельку чего-нибудь с колой не хотите? Чего-нибудь, чтобы прогнать сырость из костей?
– Нет, спасибо, Пит, но, если можно, бросьте туда ломтик лайма?
– Молодец, – сказал он. – Для меня –
