ее мнение решало дело и для меня. Но она совершенно изменилась. Превратилась в Луи. Нет, она хуже Луи. Он и все эти деньги погубили ее. Ох, папа, почему вы с профессором Крейном не взялись за дело и не остановили все это в зачатке? Вы виноваты. Вы оба знали, что Том оставил что-то ценное. Почему ничего не сделали? Бросили все в лаборатории Крейна, и оно там лежало, и вот пришел этот… этот Марселлус, и начал выжимать из чужого труда деньги, и наконец почти уверился, что это его собственная идея.
– Все могло бы сложиться так же в любом случае, – запротестовал отец. – Любые доходы принадлежали бы Розамунде. У меня не было настроения бороться с промышленниками, я ничего не понимаю в таких вещах. А Крейну каждая крупица сил нужна для собственных экспериментов. Его не интересует ничего, кроме протяженности пространства.
– Лучше бы он взял несколько дней отгула и спас репутацию друга. Том доверил ему все. Как глупо; этого несчастного постоянно кромсают хирурги, а он собирает себя из жалких остатков и беспокоится об ограничениях пространства – много они ему помогут!
Сент-Питер встал и взял дочь за обе руки. Он стоял над ней, посмеиваясь:
– Ну Китти! Ты умна, так будь выше этого. Ты способна понять: то, что бедный Крейн может узнать о пространстве, для него важнее всех денег, какие когда-либо будут у Марселлусов. Но неужели ты намекаешь, что, если бы мы с Крейном развили открытие Тома, мы могли бы удержать Рози и ее деньги в семье, для себя?
Кэтлин вскинула голову:
– О, мне не нужны ее деньги!
– Именно; и мне не нужны. И мы не должны вести себя так, будто стремимся к ним. Если ты опустишься до зависти к Рози, поступишь очень глупо и будешь очень несчастна.
Профессор шел усталым шагом через заснеженный парк. На сердце было тяжело. К Кэтлин он питал особую привязанность. Возможно, потому, что, когда она была маленькая, ему пришлось целое лето заботиться о ней. Как раз когда миссис Сент-Питер собралась с детьми в Колорадо, младшая заболела коклюшем, и пришлось оставить ее дома с отцом. У него появилась возможность изучить ее повадки. Ей было всего шесть лет, но он обнаружил, что малышка добросовестна и на нее можно положиться. Они вместе выработали устраивающий обоих распорядок жизни. Все утро дочь должна была играть в саду и ни в коем случае не беспокоить отца в кабинете. После обеда отец брал ее на озеро или в лес или читал ей дома. Она гордилась тем, что выполняет свою часть договора. Однажды, выйдя из кабинета в полдень, он увидел дочь: она сидела на ступеньках, ведущих на третий этаж, прямо у двери кабинета. В одной руке она держала флакон арники, пальцы другой распухли, как крошечные розовые сосиски. Ее укусила пчела в саду, и она прождала пол-утра в ожидании сочувствия. Она была очень независима и могла долго возиться с завязками гетр или галошами, прежде чем попросить помощи.
Когда девочки были маленькие, Кэтлин обожала старшую сестру и любила ей прислуживать. Она всегда больше радовалась новым платьям и пальто Рози, чем своим собственным. Эта привязанность сохранилась и у взрослой Кэтлин. Сент-Питер не замечал в ней никаких перемен, пока Розамунда не объявила о помолвке с Луи Марселлусом. Тогда Кэтлин как-то внезапно полностью охладела к сестре. Отец решил: Кэтлин не может простить сестре, что она так скоро забыла Тома.
Уже стемнело, когда профессор вернулся в старый дом и сел работать. Он пообещал себе, что в течение часа будет трудиться над бумагами, забыв о своих родных и превратностях их отношений. Так он и сделал. Но когда поднял глаза от записей при звуках «ангелюса»[14], два лица возникли в тени за желтым кругом света от лампы: красивое лицо старшей дочери с жестокой верхней губой и презрительно полуприкрытыми глазами, окруженное мехом с фиолетовым отсветом, – такой она шла к машине в тот день, пока не увидела отца; и Кэтлин – маленький квадратный подбородок яростно выставлен вперед, белые щеки под опухшими глазами и впрямь позеленели. Профессор не мог этому верить. Он стремительно встал, подошел к единственному окну, распахнул его пошире и стоял так, глядя на темные очертания сосновой рощи, окружающей корпус физического факультета. Острая боль сжала сердце. Неужели ради этого свет в лаборатории Броди горел так далеко за полночь!
VIII
На следующей неделе Сент-Питер поехал в Чикаго читать лекции. Он забронировал номер для себя и Лиллиан в маленькой тихой гостинице рядом с университетом. Марселлусы поехали тем же поездом, и все вышли на вокзале вместе в разгар метели. Сент-Питерам предстояло выпить чаю с Луи в отеле «Блэкстоун», прежде чем отправиться в свое жилье.
Чай подали в номере люкс Луи с видом на озеро, который стал еще красивей от падающего за окнами снега. Профессор был настроен благодушно: он радовался, что оказался в большом городе, в роскошном отеле, и особо наслаждался возможностью сидеть в тепле и уюте и любоваться, как бушует метель над водой.
– Луи, как уютно у тебя здесь! Правда, очень мило, – сказал он, отходя от окна, потому что его позвала Розамунда.
Луи подошел и положил руки тестю на плечи, восторженно восклицая:
– А вам нравятся эти комнаты, сэр? Что ж, я рад, потому что они ваши! Мы с Рози дальше по коридору. Ни слова! Все устроено. Вы наши гости на время этого выступления. Мы не позволим нашему великому ученому останавливаться где-то в грязной ночлежке на Южной стороне. Пусть он будет там, где мы сможем присматривать за ним.
Луи так загорелся этим планом, что профессору ничего не оставалось, кроме как выразить удовлетворение.
– А наш багаж?
– Уже в пути. Я отменил ваши бронирования и все устроил как надо. А теперь пейте чай, но не слишком много. Вы рано ужинаете; у вас планы на вечер. Вы с Дражайшей идете в оперу… О нет, не с нами! У нас другая рыба на сковородке. Вы идете одни.
– Очень хорошо, Луи! А что дают сегодня?
– «Миньон». Напомнит вам студенческие дни в Париже.
– Да. У меня всегда был абонемент в Opéra Comique[15], и «Миньона» там шла часто. Это одна из моих любимых опер.
– Я так и думал!
Луи поцеловал обеих дам, чтобы выразить довольство. Профессор забыл свои щепетильные соображения насчет принятия щедрого гостеприимства. Он был действительно очень рад, что можно жить с видом на озеро и не ехать в другой отель. После того как Марселлусы ушли в свои апартаменты, он заметил жене, распаковывая сумку, что
