Профессор тогда пошел с хозяином гостиницы, где жил, на аукцион и купил двенадцать дюжин хереса, который шел с молотка очень дешево. Домой профессор возвращался через Мехико и провез спиртное без пошлины.
Идя с сэндвичами по парку, он встретил Августу, возвращающуюся с мессы.
– Все еще ходите в старый дом, профессор? – укоризненно спросила она, но лицо между жестким черным меховым воротником и жесткой черной шляпой улыбалось ему.
– О да, Августа, но это не то же самое. Мне не хватает вас. Теперь на моих дамах по вечерам не бывает новых платьев. Не зайдете как-нибудь нарядить их, в порядке сюрприза для меня? Люблю видеть их элегантными.
Августа рассмеялась:
– Вы забавный человек, доктор Сент-Питер. Если бы кто-нибудь другой говорил на лекциях то, что говорите вы, я бы возмущалась. Но я всегда всех уверяю, что вы не имеете в виду и половину того, что утверждаете.
– А откуда вы знаете, что я говорю на лекциях, позвольте спросить?
– Ну как же, когда вы пренебрежительно отзываетесь о Церкви, ваши студенты идут и обсуждают это между собой, – серьезно сказала она.
– Право же, Августа, я никогда себе такого не позволяю.
– Ну, они так понимают ваши слова. Они не такие умные, как вы, и вам следует быть осторожнее.
– Неважно. Что они думают сегодня, забудут завтра. – Он шел рядом с Августой вялой, безразличной походкой, совсем не так, как шагал, когда бывал чем-то увлечен. – Кстати, это мне напоминает, я хотел вас спросить кое о чем. Тот отрывок в службе про таинственную розу, лилию Сиона, башню из слоновой кости – это «Магнификат»?
Августа остановилась и посмотрела на него:
– Помилуйте, профессор! Неужто вас совсем не учили Закону Божьему?
– Откуда? Моя мать методистка, в нашем городе в Канзасе не было католической церкви, а отец, вероятно, забыл свою религию.
– Такое случается при смешанных браках, – многозначительно сказала Августа.
– Ну да, надо думать. Но скажите мне, что же такое «Магнификат»?
– «Магнификат» начинается словами: «Величит душа моя Господа»; уж это-то вы должны знать.
– Но я думал, «Магнификат» – это о Деве Марии?
– О нет, профессор! Она как раз его сочинила.
Сент-Питер чрезвычайно заинтересовался:
– О, правда?
Августа говорила мягко, словно подсказывая ему и не желая слишком резко упрекать за невежество:
– Ну да, как только ангел возвестил Пресвятой Деве, что она станет матерью Господа нашего, она сочинила «Магнификат». А я-то думала, доктор Сент-Питер, вы всё на свете знаете!
– А вы все время обнаруживаете, как мало я знаю. Ну, вы меня не выдадите. Вы очень тактичны.
Их пути разошлись, и оба пошли дальше веселее, чем до встречи. Профессор поднимался в кабинет с таким чувством, будто Августа побывала там и зажгла яркий свет. (Она же точно сказала, что Пресвятая Дева села и сочинила «Магнификат»!) Августа часто работала в их семье в пору Рождества в те годы, когда праздники действительно были праздниками. Он привык к памяткам, которые она оставляла в его рабочей комнате, особенно одеяниям на манекенах, и полюбил их. Иногда эти ужасные женщины ее трудами становились совершенно как живые!
В ранние годы профессор, даже уйдя с головой в работу, всегда чувствовал, как ощущение праздника, особого тепла и аромата в воздухе поднимается в кабинет снизу, из дома. Лучшие места в своих творениях он создавал, чувствуя присутствие хорошеньких девочек в свежих платьях… цветов и зелени в уютной, потертой гостиной… красоты и хорошего вкуса жены… еще более изысканного, чем обычно, ужина, готовящегося внизу. Все время, пока профессор яростно работал над восемью большими томами, он не был нечувствителен к домашней драме, разворачивающейся на этажах под ним. Его разум радостно играл всеми этими происшествиями. Точно как королева Матильда, когда создавала длинный ковер, теперь выставленный в Байё – хронику деяний рыцарей и героев, – рядом с большим узором драматического действия она и ее придворные дамы вели маленький игривый узор из птиц и зверей, составляющий отдельную историю; так и для профессора важнейшие главы его истории переплетались с личными воспоминаниями.
В это рождественское утро, с воскресшим чувством прошлого в душе, профессор механически принялся за работу, и утро исчезло. Не успел он осознать, что оно проходит, зазвонили колокола Августиной церкви на том конце парка и сказали, что оно прошло. Профессор отодвинул бумаги и приготовил письменный стол к обеду.
По ощущению голода он понял, что работал усердно. Он с интересом заглянул в корзинку, выданную женой, – на самом деле плетеную сумку, которую когда-то купил полной клубники в Гибралтаре. Сэндвичи с курицей и листьями салата, красный калифорнийский виноград и две длинношеие рыжие груши изящных очертаний. Лучше и желать нельзя; и еще Лиллиан заботливо положила одну из лучших обеденных салфеток, зная, что он ненавидит некрасивое столовое белье. Профессор достал из сундука круглый сыр и бутылку и начал протирать до блеска бокал для хереса.
Наслаждаясь обедом, он вспоминал праздники, которые провел в одиночестве в Париже, когда жил в Версале в семье Тьеро воспитателем их мальчиков. Как-то в День всех душ Сент-Питер отправился в Париж ранним поездом и великолепно позавтракал на улице Вожирар – не у Фойо, в те дни у него не хватило бы денег даже нос сунуть туда. Позавтракав, он вышел погулять под мягким дождем. Небо было такого густого серебристо-серого цвета, что серые каменные дома вдоль улицы Сен-Жак и улицы Суффло обрисовывались в этом серебряном сиянии четче, чем при солнечном свете. Витрины магазинов были закрыты ставнями; на унылом подъеме к Пантеону ни пятнышка цвета, только мокрый, блестящий, как ртуть, серый, подчеркнутый черными бороздами и выветренными выступами, белыми, как древесная зола. Вдруг откуда-то из-за самого Пантеона на пустую улицу вышли мужчина и женщина, толкая ручную тележку. Тележка была полна розовых георгинов, все совершенно одинакового цвета. Молодой человек был хрупкий белокожий блондин с бледным лицом; женщина несла ребенка. И они сами, и колеса тележки были забрызганы грязью. Должно быть, пришли издалека из деревни – усталая, угнетенная жизнью пара. Они остановились на углу перед Пантеоном и боязливо оглядели пустынные, серебристые, промозглые улицы. Мужчина вошел в булочную, а жена принялась раскладывать цветы, связанные в большие букеты со свежими зелеными листьями каштана. Молодой Сент-Питер подошел и спросил цену.
– Deux francs cinquante, Monsieur[18], – сказала она с какой-то отчаянной храбростью.
Он взял букет и протянул пятифранковую банкноту. У женщины не оказалось сдачи. Муж, увидевший их из булочной, прибежал с батоном под мышкой.
– Deux francs cinquante, – крикнула ему жена, когда он подбежал. Он сунул руку в карман и начал рыться.
– Deux francs cinquante, – повторила она с мучительным напряжением.
Вероятно, раньше они договорились
