люблю суп-пюре и замороженный пудинг? – Луи вытянул руки, демонстрируя их невиновность. – А зеленая фасоль в сливочном соусе есть? Я так и думал! И ее я тоже люблю. Истина заключается в том, Дражайшая, – он встал перед ней и коснулся пальцем ее подбородка, – истина заключается в том, что я люблю все ужины Скотта, это он не любит мои! Это он нетерпимый.
– Правда твоя, Луи, – рассмеялся профессор.
– И так во всём, – сказал Луи чуть жалобно.
– Китти, – сказал Скотт, когда они ехали домой той ночью, Кэтлин на переднем сиденье рядом с мужем, – тот серебряный браслет, о котором говорил Луи, ведь это одно из украшений Тома, да? Как думаешь, Розамунда все еще помнит его под всей этой помпезностью?
– Не знаю, и мне все равно. Но, о, Скотт, я так сильно тебя люблю! – горячо воскликнула она.
Он стянул шоферскую перчатку, зажав ее между коленями, и засунул руку к руке жены в муфту.
– Точно? – шепнул он.
– Да! – яростно сказала она, изо всех сил сжимая костяшки его пальцев.
– Китти, ужасно мило с твоей стороны, что ты рассказала мне все с самого начала. Большинство девушек не сочли бы это нужным. Я единственный, кто знает, да?
– Единственный, кто когда-либо знал.
– И я как раз тот, кому другая девушка не рассказала бы. Почему ты рассказала, а, Кит?
– Не знаю. Наверное, уже тогда чувствовала, что ты – по правде. – Она опустила голову ему на плечо. – Ты же знаешь, что ты по правде, да?
– Да уж наверное!
X
Той зимой в Гамильтоне проходила встреча Ассоциации инженеров-электриков. Луи Марселлус, который в ней состоял, дал для приезжих инженеров обед в загородном клубе, а потом отвез их на автомобиле в «Броди». Скотт Макгрегор был на обеде вместе с другими газетчиками. На обратном пути он заехал в университет забрать тестя.
– Подвезу вас домой. В какой дом, в старый? Как вы отвертелись от приема у Луи?
– У меня были занятия.
– Обед получился роскошный! Луи очень гостеприимен. Первоклассные сигары, и в изобилии, – Скотт похлопал себя по нагрудному карману. – Нам снова подали бедного Тома. Это, конечно, уместно – ученые интересовались, они мало о нем знали. Луи попросил меня поделиться личными воспоминаниями; ужасно вежливо попросил. Я не очень хорошо выступил. Я вообще так себе оратор, а в этот раз говорил будто через силу. Знаете, Том для меня уже не очень реален. Иногда мне кажется, что он был просто… просто сверкающей идеей. Вот мы и приехали, доктор.
Замечание Скотта встревожило профессора. Он поднялся на два пролета и сел в темном склепе наверху. Опершись на стол правым локтем и опустив глаза в пол, профессор начал вспоминать как можно яснее и отчетливее каждый момент того солнечного, ветреного весеннего дня, когда впервые увидел Тома Броди.
Профессор работал в саду субботним утром, когда молодой человек в тяжелой зимней одежде и стетсоновской шляпе, с серым холщовым чемоданчиком, вошел в сад через зеленую дверь с улицы.
– Вы профессор Сент-Питер? – спросил он.
Получив подтверждение, юноша поставил чемоданчик на гравий, достал синий хлопчатобумажный платок и вытер лицо, покрытое капельками влаги. Первое, что профессор заметил в госте, был мужественный, зрелый голос – низкий, спокойный, видавший виды, совсем непохожий на тонкий писк и хриплые крики мальчишеских голосов на кампусе. Следующее, что отметил профессор, была резкая линия контраста под русыми волосами молодого человека – очень светлый лоб там, где его закрывала шляпа, и красновато-коричневое лицо, очевидно привыкшее к более сильному солнцу, чем в весеннем Гамильтоне. Профессор заметил, что парень хорош собой – высок и, вероятно, отлично сложен, хотя плечи жесткого, тяжелого пальто так неуклюже подбиты, что верхняя часть тела кажется заключенной в футляр.
– Понимаете, профессор Сент-Питер, я хочу здесь учиться и пришел попросить вашего совета. Я никого не знаю в городе.
– Вы хотите поступить в университет, я полагаю? Какую школу вы окончили?
– Я никогда не учился в школе, сэр. В этом загвоздка.
– Ну еще бы. Не представляю, как вы сможете поступить в университет. Откуда вы?
– Из Нью-Мексико. Я не учился в школе, но занимался. Я изучал латынь со священником.
Сент-Питер недоверчиво улыбнулся:
– И много вы изучили?
– Я читал Цезаря и Вергилия, «Энеиду».
– Сколько книг?
– Мы всё прошли. – Он встречал вопросы профессора прямо, глаза были решительные, как и голос.
– Вот как. – Сент-Питер прислонил лопату к стене. Перед приходом юноши он окапывал боярышники. – Можете что-нибудь прочесть наизусть?
Парень начал:
– Infandum, jubes renovare dolorem![19] – и уверенно продолжал строк пятьдесят или больше, пока Сент-Питер не остановил его жестом.
– Превосходно. Ваш священник был основательным латинистом. У вас хорошее произношение и хорошая интонация. Падре, случайно, не француз?
– Да, сэр. Он миссионер из Бельгии.
– Вы не выучились у него французскому?
– Нет, сэр. Он хотел практиковаться в испанском.
– Вы говорите по-испански?
– Не очень хорошо, на мексиканском испанском.
Профессор проверил его испанский и сказал, что этого хватит, чтобы получить зачет по современному языку.
– А в чем у вас пробелы?
– Я никогда не изучал ни математики, ни естественных наук и очень плохо пишу.
– Это не так уж редко бывает. Но, кстати, отчего вы попали ко мне, а не в канцелярию университета?
– Я только сегодня утром приехал, и ваше имя одно оказалось мне знакомо. Я читал в журнале вашу статью о брате Маркосе[20]. Отец Дюшен сказал, что это единственная сколько-нибудь правдивая вещь, какую он читал о наших тамошних местах.
Профессор замечал и раньше, что, когда пишет для популярных журналов, из этого выходят неприятности.
– И что же, каковы ваши планы, молодой человек? Кстати, как вас зовут?
– Том Броди.
Профессор повторил. Имя казалось в точности подходящим парню.
– Сколько вам лет?
– Двадцать. – Он покраснел, и Сент-Питер предположил, что гость убавил свой возраст, но позже выяснилось, что юноша точно не знает, сколько ему лет. – Я думал, может быть, найду репетитора и нагоню математику этим летом.
– Да, это можно устроить. Как у вас с деньгами?
Лицо Броди посерьезнело:
– Довольно неловко. Если бы вы написали в Тарпин, Нью-Мексико, навести обо мне справки, вы бы узнали, что там у меня есть деньги в банке, и подумали бы, что я вас обманываю. Но это деньги, к которым я не могу прикоснуться, пока трудоспособен. Они в доверительном управлении для кого-то другого. Но у меня есть триста долларов безо всяких условий, и я надеюсь найти здесь работу. Я всю зиму был десятником бригады по ремонту путей, и я в хорошей форме. Готов делать что угодно,
