читал газету. Толстуха Сидония налаживала приемник. Но Фолонье уже не отпускал от себя Арлета, твердо усвоив, что нельзя бросать начатое дело, не доведя его до конца. Он заставил Арлета сесть напротив него.
Фолонье краснобай, он наседал на Арлета:
— Сколько, скажем, тебе надо в день?
В уголке рта у него торчала трубка, а другой уголок рта растягивало некое подобие улыбки, но неподвижные глаза впились в Арлета.
— Сколько тебе надо в день? Сколько ты выпиваешь за день? Можешь назвать самую большую цифру, — говорил Фолонье. — Ну, предположим, пять литров. Потом визит к парикмахеру. Пища, вино, налоги, хотя... Какие могут быть налоги, если в апреле все кончится... Сложи все вместе — мизерная сумма.
— А поездки? Это же всего дороже.
— Какие еще поездки?
— Ну как же, — сказал Арлета, — мне скоро предстоит поездка в Бувер: это единственная точка в кантоне, до которой я еще не добрался; и кто знает? Он находится у самой воды, может, она любит воду...
— Ты мне сказал, что это уже ни к чему.
— Я бы предпочел, чтобы она была со мной, когда придет время, вместе это перенести легче.
— Ну хорошо, посчитай и поездки.
— Я был уже в Бриге, был и у немцев, а с другой стороны кантона я добрался до Мартиньи, Сен-Мориса, Монте; остались только эти берега, рыбы живут одни над другими: маленькие наверху, а большие — внизу.
— Семьсот пятьдесят?
— Нет.
— Восемьсот.
— Нет.
Вошла молодежь. Шестеро молодых людей, с ними — Люсьен Рэва, они поздоровались с Сидонией.
— А я-то думал, что ты от всего отошел.
Молодые люди принялись обнимать Сидонию, ведь их было много, а когда вас много, руки так и чешутся. Им было весело, и они не вслушивались в то, о чем беседовали два пожилых человека; они устроились на другом конце залы: трое на одной скамье, трое — на другой. «Да оставишь ты меня, наконец, в покое, а то сейчас всыплю», — говорила Сидония, поднимая руку; ребята гоготали.
— Ну ладно, — говорили они, — принеси что-нибудь выпить.
Они расселись поудобнее друг против друга, подперев голову руками и опершись локтями о деревянный стол, выкрашенный в темно-коричневый цвет; стены вокруг них до половины обшиты деревом. Включили приемник: сначала играли вальс, потом стали передавать новости о войне в Испании; тут они все, как по команде, умолкли: слушали внимательно и потом еще несколько минут молчали.
И тут услышали Арлета, который бормотал:
— Я от всего отошел...
— Я бы этого не сказал, — ответил Фолонье.
Ребята подталкивали друг друга локтями.
Склонившись над столом, перешептываются:
— Это все Анзевуи; народ потерял голову из-за него.
Они смотрят на Арлета. Его жесткая борода отросла на добрых два сантиметра и, обрамляя лицо, торчит над разорванным воротничком рубашки, а шерстяная шапочка как бы служит ее продолжением; посреди всего этого — круглое лицо, и в круге лица — два маленьких голубых глаза. «Только этого ему еще не хватало, — думают они, — он и так уже обезумел из-за своей дочери; теперь он дважды сумасшедший».
Они подталкивают друг друга локтями, тихонько переговариваются; вдруг Люсьен громко произносит: «Все дело в нем».
И поясняет:
— В моем отце...
Он подозвал Сидонию.
— Ты ведь в курсе. Ну как, видела ты сегодня Габриэль? Я-то не смог с ней увидеться. Отец не велит...
Он тоже потерял голову: я хотел жениться в конце зимы, а отец не позволяет. И она боится лишний рад зайти к нам, а я не осмеливаюсь зайти к ней... К тому же ни у нее, ни у меня нет денег.
И добавил:
— Только Сидония нас и выручает... Ты славная, Сидония.
И еще сказал:
— Брат мой на сборе винограда, так вот я и думаю, почему бы и мне не податься туда; у него, по крайней мере, все время перед глазами озеро, вода, голубое небо и, как он утверждает, два солнца, а у нас — ничего, кроме белизны...
— Белизны? — прервал его один из парней, — да у нас все серым-серо.
— Да, все серо, солнца и в помине нет.
— А скоро и совсем не будет...
Но тут их разобрал смех; а за другим столом Фолонье настаивал:
— Девятьсот.
Потом наступило молчание, то есть молчали Фолонье и Арлета и даже не глядели друг на друга, хотя и сидели один против другого, но все-таки время от времени поднимали стаканы и говорили: «Твое здоровье!»
Арлета мучит жажда, и Сидония приносит целый литр вина.
Фолонье повторяет с расстановкой названную цифру, Арлета отрицательно мотает головой, и дело ни с места.
Но с другого конца залы донесся шум, там сидит молодежь, а они народ шумный.
— Ну так как, идешь с нами? — спрашивают они Сидонию. — Ты очень и очень нужна, мы хотим его немного поморочить. И нам нужна девица... Ты скажешь ему: «Мосье Анзевуи, у меня не все ладно. Мне нужна настойка из укропа».
Их взгляды скользили по ее животу, который выпирал вперед, топорща фартук, — Сидония была могучего сложения.
— И еще как знать, может, ты и не солжешь.
— Ах нечестивцы! Подите вон!
— Да, как знать; ты скажешь Анзевуи: «Вот ведь уже конец месяца; позвольте мне войти». А мы в это время спрячемся.
Но Сидония ринулась на кухню и заперла за собой дверь на два оборота.
— Тысячу!
Это обронил Фолонье, но те, что сидели в глубине залы, не слышали его: они хохотали как сумасшедшие, хохотали до упаду. Но это слово достигло ушей Арлета, его шерстяного колпака, он сидел с опущенной головой; сила слова была такова, что заставила подняться шерстяной колпак и соответственно маленькое круглое личико, окруженное волосами, как луна светящимся кольцом. На этот раз он не стал мотать головой, не сказал «нет», вообще ничего не сказал: он только вперил в Фолонье взгляд своих маленьких голубых глаз.
— О! Я делаю это только для тебя, — говорил Фолонье, — чтобы только обеспечить тебе спокойную старость, оно и половины не стоит, это поле-то... Но, раз ты согласен, — говорил он, — раз тебя это устраивает. У тебя есть бумага?..
Арлета молчал.
— Я так и думал, что ты забудешь про нее, я сам обо всем позаботился.
И он вытащил из внутреннего кармана куртки старый темной кожи бумажник, весь разодранный и обвязанный веревочкой; своими неуклюжими пальцами он с трудом развязал веревку, затратив на это больше времени, чем было нужно, но он не желал, чтобы видели улыбку, осветившую от радости все его лицо, которую он не мог сдержать; он достал из бумажника свернутый лист бумаги и протянул
