у городских барышень. Сидония, у тебя есть помада? Тем хуже... Давай тогда принеси немного сиропа.
Возле двери как раз стояло несколько полупустых бутылок с сиропом; они открыли одну из них с малиновым сиропом и, смочив другой конец тряпки, провели им по губам Люсьена и, поднеся к нему зеркало, спросили:
— Ну, как?
— О, потрясающе!
Люсьен нашел, что он не безобразен, а даже красив. Он широко улыбнулся и показал все свои зубы, ставшие по контрасту с красными губами ослепительно белыми.
— Ну что ж, великолепно. Пошли?
— Пошли. Понимаешь, Сидония, мы все будем изображать полицию: Рэва дадут войти, а потом будут барабанить в дверь: «Именем закона, откройте! Объяснения напрасны. Мы всё слышали... Пойдемте!..»
Они говорили так громко, что Сидония сказала:
— Тише вы, Арлета здесь. Он может вас выдать...
Но один из них высунулся в приоткрытую дверь, дабы посмотреть, что делает Арлета, и увидел, что Арлета так и не стронулся с места, только бутыль была пуста.
— Поди-ка, наполни ее снова, — сказал парень Сидонии... — Ну как, готовы? — спрашивали приятели друг друга... — Понимаешь, мы уведем Анзевуи из дому; скажем ему, что собираемся его спрятать, а сами найдем поблизости какую-нибудь яму, густо присыпанную снегом, и пусть бултыхается в ней...
Выходить через залу не пришлось, так как в кухне имелась еще одна дверь, ведущая на улицу. Было около одиннадцати часов вечера. На небе — ни единой звездочки. К счастью, один из заговорщиков достал из кармана электрический фонарик. Они ведь все — народ современный. Любят всякие новшества. Нужно лишь нажать на кнопку — и фонарь горит.
Так они прошли вдоль всей улочки, пока не увидели наконец два огонька, как бы висящих в пустоте: один ближе, под ними, с правой стороны, другой, не яркий, — чуть дальше, над ними.
— Вы только взгляните! — говорили ребята. — А все из-за старика...
И показывали на нижнюю светящуюся точку: это была лампа Бригитты, которую она никогда не тушила; а выше было еще одно освещенное окно — окно этого сумасшедшего старика, проводящего часть ночи за чтением книг: навлечет он беду на общину, — рассуждали ребята, — ведь он пусть немного, но колдун, однако и мы не лыком шиты, мы ему еще покажем.
Люсьен Рэва направился к освещенному окну, а его приятели поспешили спрятаться: двое с одной стороны дома, трое — с другой.
Все пятеро не отрывали взгляда от Рэва, которого было, хоть плохо, но все-таки видно благодаря свету, обливавшему не только стену дома, но и небольшое пространство перед ним, где и оказался Люсьен; ни ни дать ни взять местная девчонка, бедная страдалица, она сложила руки на животе и склонила голову, покрытую платком; ребят душил смех.
— Мосье Анзевуи!.. О, дорогой мосье Анзевуи, откройте, пожалуйста...
Она постучала в окошко.
Ребята из своих укрытий наблюдали за ней; прошла минута-другая, — девица вновь позвала:
— Мосье Анзевуи, отворите; вы мне очень нужны. О, я так страдаю!
Никто не откликнулся; она постучала еще раз.
— Мосье Анзевуи, это очень срочно... О! Мосье Анзевуи, сжальтесь надо мной.
Тут друзья увидели, как Рэва отпрянул от окна, потом еще отступил немного, внезапно развернулся и исчез в ночи.
Они бросились вдогонку беглецу, но позвать его не решались, и только временами на снегу появлялся белый круг — это то вспыхивал, то гас свет от карманного фонарика.
VI
«Забиваю еще один гвоздь — теперь их двенадцать... Я каждое воскресенье вбиваю по гвоздю, потом смотрю, осталось ли еще масло в лампе, обрезаю, если нужно, фитиль.
Я встаю на табурет с топором в руках, беру его левой рукой за острие, а противоположным концом стучу по гвоздю.
Когда солнце потухнет, лампа будет светить. Если же солнце совсем уйдет, со мной останется она.
А потому надо очень следить за ней; следить, чтобы не загустело масло, чтобы фитиль был не слишком долог и не слишком короток: если он слишком короткий, то лампа потухнет, а если слишком длинный, она начинает чадить».
Бригитта сидела у окна и испытывала глубокое удовлетворение, сама не зная почему: ведь день хоть и настал, на самом деле как будто и не наставал. По времени он наступил, но откуда эта окраска воздуха — из-за того, что день был сер или из-за тумана? День был ненастоящий, и свет был ненастоящий, казалось, он исходил от снега, лежавшего толстым слоем, и световое пятно, появившееся в обозримом пространстве перед нею, словно бы поднялось снизу, а не спустилось сверху. Но Бригитте, сидящей у себя за окном, было хорошо: у нее был свой собственный источник света, ей оставалось только смотреть на него и радоваться.
«Он сказал, что не знает, пока еще не знает, но он продолжает высчитывать. Сидит у себя под своими травами ж считает. Он сказал, что земля покачнется и солнце навсегда спрячется, а нас поглотит мрак, ну и что из того? Если мы к этому готовы, мы, люди, если у нас есть свой маленький светильник, то сиди себе посиживай возле своего маленького светильника и приговаривай: «Чему быть — того не миновать».
Она прислушалась, — тишина. Ночью еще подвалило снегу. Ветра не было, с неба сыпал снег, а потом стал падать, словно листья с деревьев.
Никогда не было столько приплюснутых к окну детских носов, как в это утро: детям не разрешали выходить. Не успев встать, они уже бежали к окну, и от их дыхания лед таял; снаружи были видны их мордашки, заключенные в черный круг, приплюснутые носы и два любопытных глаза. Она была спокойна.
«В полдень, — говорила она себе, — я пойду к Анзевуи. Он тоже спокоен. А все потому, что мы вовремя позаботились о себе и своей жизни». И она мысленно идет по этой жизни, думая о тех минутах счастья, которые в ней были, которые как узлы на веревке, мешающие слишком быстро скользить ей у вас в руках, — вот о чем думает Бригитта; а в это время Изабелла нежится в постели вместе со своим мужем Огюстеном Антидом, над ними висит портрет их кузена жандарма в его прекрасном мундире.
— Который теперь час?
— Восемь.
— Уже?
Через окошки проникает так мало света, что трудно сказать, какое время дня на дворе. День добредает до окон, наталкивается на стекла и замирает.
«Летом я поставлю на окошке цветы в ящиках; да что с тобой, Огюстен? Что ты вертишься?»
— Я, пожалуй, встану.
— Не торопись.
— А животные?
— Но ты же знаешь, сегодня ими занимается Жан. Ах! Сумасшедший.
И наклонясь над ним,
