еще не собрался. Ну что ж, это не срочно, — сказал он.
И сел напротив Арлета, по другую сторону стола; ему пришлось поднять воротник куртки: «У тебя не жарко». Потом он сказал:
— Ты ведь знаешь, это будет завтра.
— Что именно? — спросил Арлета.
— Завтра мы идем к нотариусу, он ждет нас, бумага у меня.
— А!
— Ты что, не хочешь идти?
— Хочу, — сказал Арлета, — у меня пусто в кармане.
— А сто франков?
Арлета показал на бутылку.
— Мы говорили о тысяче франков, ты мне дал сто в качестве аванса, за тобой осталось всего девятьсот, жулик!
— Девятьсот, — отвечал Фолонье, — девятьсот наличными, девятьсот на стол.
— Жулик!
— Девятьсот банковыми билетами или в экю, как захочешь.
— Жулик!
— Я вижу, ты сегодня не в настроении. Но если мы все-таки пойдем, я вот что хотел тебе сказать: нужно будет... Нужно будет, раз уж мы пойдем, привести себя в порядок. Побрейся. И потом, тебе надо постричься: у Ламона есть машинка.
— А на черта мне это?
— Конечно, это не обязательно, однако что люди скажут.
— Плевал я на людей.
— Ну, как знаешь.
Арлета снова наполнил стакан, даже и не подумав предложить вина Фолонье, а это считается большой непочтительностью; а Фолонье сказал:
— Значит, договорились: завтра я захожу за тобой рано утром.
Но Арлета как будто и не слышал его, он витал в облаках, вперив в одну точку взгляд своих серых глаз, спрятанных в густой растительности, которой поросло все лицо, включая и уши.
— Я нашел ее письмо. Помнишь, я его тебе показывал. Она опустила его в Мартиньи.
Он порылся в кармане своей куртки и вытащил оттуда сложенный вчетверо листок бумаги, потершийся в углах. «Вот чего я не уразумею», — сказал он.
— Помнишь, я ездил за ней к ее кузине в Сион, ее там не оказалось. А примерно через три месяца она мне написала это письмо. Почему она мне написала?
Он стал читать: «Дорогой папа, я живу хорошо, у меня хорошее место. Я пишу вам, чтобы сказать, что не надо обо мне беспокоиться. В скором времени напишу вам еще, более подробно, о своем житье-бытье».
— Дьявол ее возьми! Ничего не понимаю. Красивая девушка, чем она может заниматься, красивая-то девушка?.. А! — вдруг воскликнул он, — лучше бы она вообще исчезла, коль дела обстоят таким образом. И все пусть исчезнет, — сказал он, — и ты, и я... И это.
Он указал на стены и на то, что виднелось в окне, потом одним махом опустошил стакан, пожал плевами.
— Что ж такого, — сказал Фолонье, — я за тобой все-таки зайду завтра. Тебе представится еще один случай попробовать найти ее, может, на этот раз и получится. Если хочешь, мы вместе будем ее искать, как только выйдем от нотариуса...
Арлета не говорил ни да ни нет. Это не помешало тому, что на следующее утро мужчины вместе отправились в дорогу.
По мере того, как светлело, наряд Арлета удивлял все больше и больше, его одеяние резко контрастировало с белизной снега. Оно еле держалось на нем и сильно бахромилось. Оно состояло из двух курток, коричневой и черной, одетых одна на другую, и та, что была сверху, оказалась короче той, что снизу! из панталон, разорванных на коленках, и шляпы, не имевшей цвета, которая каким-то чудом держалась на голове, — слишком густы у него были волосы; а шею он повязал женским чулком. Арлета с трудом переставлял ноги, обутые в старые башмаки, безмерно широкие и длинные, цвета камня и такие же, как камень, тяжелые и негнущиеся, так что ему приходилось тащить их, ибо поднять ногу не было никакой возможности. «Ну и что из того? И к чему вообще хорошо одеваться, если все сгинет, и ты, и я, и она тоже; одно утешение — все исчезнет одновременно, и она, и я, вмиг, сразу», — так говорил он сам себе, покачивая головой, спрятав руки в карманы, а палку сунув под мышку. И вот они пришли в Нижний Сен-Мартен, знакомые спрашивали: «Вы куда?» Они отвечали: «Так, прогуляться». Арлета уже мучила жажда, ему очень хотелось заглянуть на постоялый двор. «Самое время пропустить по стаканчику», — сказал он, на что Фолонье возразил: «Нет, нет! Не раньше, чем вернемся от нотариуса. У тебя должна быть ясная голова, поскольку придется поставить свою подпись. Будь умницей, обещаю: я плачу за выпивку, но только когда покончим с делами». Арлета все-таки задержался у постоялого двора, тут было много ребятишек, они кричали: «Эй ты, усатик!» — и смеялись над ним. «Эй, бородатик», — и снова покатывались со смеху; но увидев, что Фолонье направляется в их сторону, с шумом разбежались кто куда, словно стайка вспугнутых воробышков.
Арлета наконец сдался и поплелся за Фолонье; пройдя несколько метров, они наткнулись на грузовик, который и отвез их в город.
И они пошли к нотариусу. Арлета не проронил больше ни слова. Его усадили рядом с пюпитром, за которым с актом в правой руке стоял нотариус в очках; он стал читать содержание бумаги и задержался на сумме, предназначенной к оплате: «Тысяча, стало быть, тысяча». Арлета и бровью не повел. Он только сказал: «Предпочел бы, чтобы мне заплатили мелкой купюрой». — «О! за этим дело не станет», — отозвался Фолонье. — «Вас устроит по пятьдесят франков и по двадцать? Я пошлю приказчика, чтобы он разменял деньги. Хорошо? Не соизволите ли подписать?»
Они поставили свои подписи.
На улицах было немного народу. Они выпили, закусили. Тогда Фолонье сказал: «Ну как, поищем ее? Куда направимся сначала?» Арлета и сам не знал. Он ответил: «Я уж везде искал; тут живет ее кузина, и, когда я к ней захожу, она смеется». «Давай выйдем на улицу, — добавил он. — Теперь платить буду я; поищем ее в кафе, там ведь должны быть официантки». Они побывали в нескольких кафе, Арлета спрашивал у подавальщиц: «Откуда ты?» — «А вам что за дело?» — отвечали они. — «Да вот, — говорил Арлета, — у меня дочь, и она, может, тоже служит в кафе». — «А как ее зовут?» — «Адриенна Арлета». — «Нет, не знаем». — «Высокая такая девушка, о, гораздо выше, чем вы, — Говорил Арлета, — и сильнее вашего, и к тому же, куда красивее...» — «Ах ты негодник!» — но он был по-прежнему серьезен: «Двадцати двух лет, ей как раз исполнится двадцать два в конце месяца... Не желаете ли взглянуть на ее портрет?» — и вытаскивал из бумажника пятифранковую монету: «Видите, это лицо, — говорил он. — И у нее тоже волосы три раза обернуты вокруг
