есть ли там еще солнце, и оно там еще было, но...
— Оно как маятник. — Анзевуи снова кашлянул. — Это не я говорю, так в книге.
Он положил ее на колени, пламя становилось все ниже, ниже, готовое вот-вот потухнуть, а он сказал:
— Мне ничего не видно. Подбрось дров, Метрайе.
Возле стены лежала вязанка хвороста.
— Сперва положи ветку потоньше, а потом что потолще, чтобы поддерживать огонь.
Тут его стало видно всего целиком: глубокие складки на лбу, волосы длинные, борода седая, маленькие глазки такие светлые, словно их промыли в проточной воде; он полистал книгу и сказал:
— Это здесь... Пусть они смеются, если хотят. Видишь ли, у нас будет все, как у луны, у луны ведь только одна сторона светлая. Мы окажемся на неосвещенной стороне.
— Оно было красное, — сказал Сиприен, — как отрезанная голова: много крови вокруг.
— Это оттого, что оно идет на убыль. Нас раскачает. И мы окажемся с той стороны земли, где все время будет ночь, и солнца мы больше не увидим.
— Когда же это произойдет?
— Скоро. Видишь, это здесь; я вычислил, получилось тридцать семь.
Он показал ему страницу с черными буквами в две колонки, на больших полях были красными чернилами начертаны знаки и цифры — луна, солнце, знаки Зодиака.
— Я подсчитал, потом проверил подсчет, подсчитал еще раз: получается тридцать семь, затем четыре, и должно еще получиться двенадцать или тринадцать, То есть день, когда солнце должно бы вернуться к нам. Так вот, оно не вернется. Вместо того, чтобы в этот день стать ярче, оно потемнеет, потом станет еще темнее и совсем темным. Изменение положения оси. Поскольку земля крутится в воздухе, — рассуждал Анзевуи. Он начал задыхаться. — А потом она не будет больше вертеться. Сейчас она вертится двояко, а потом останется только одно верчение.
— А потом?
— А потом наступит ночь, ночь для нас. Лампы придется жечь весь день. Станет холодно, потом еще холоднее и еще. Что мы имеем сегодня? Три-четыре градуса ниже нуля. В начале апреля может быть на четыре градуса больше сверх обычного. А тогда, — продолжал он, — будет минус десять, потом минус двадцать. Вода станет как камень, ели треснут и расколятся надвое, сыр придется рубить топором, хлеб станет твердым, как мельничный жернов.
Метрайе почувствовал, что ему страшно. Он смотрел на Анзевуи, тот дышал с трудом, ловил ртом воздух. Анзевуи закашлялся; пламя стало опять никнуть, и глаза старика помертвели.
Наконец он собрался с силами и молвил:
— Так-то.
— Значит, — сказал Метрайе, — бедный мой батюшка хорошо сделал, что ушел?
— Он повиновался.
— А нам что делать?
— Тоже повиноваться.
— И все?
— И все.
Анзевуи снял книгу с колен: она была огромная, и он устал держать ее на коленях. В ней заключалось все прошлое, все настоящее и все будущее, оттого она и была так тяжела. Дело было в феврале, точнее, двадцать пятого февраля. Метрайе попрощался с Анзевуи; это было время, когда в других, более благополучных краях раскрываются чашечки первых цветов, и там, в этих краях, уже наливается соком виноград. Там, где сейчас сын Рэва, на стенах, повернутых к южной стороне, играет солнце, и желтые или фиолетовые соцветия пробиваются из щелей между камнями. Под вами лазурь, лазурь бьет в глаза, лазурь над вами; три вида лазури: вода, горы, небо. «Первые дни весны, — думал он, — небо раскололось пополам, а в углу дома, защищенном от солнца, трепещет на ветру небольшое персиковое деревцо, розовое, как кусочек ваты под сережками, которые покупают своей подружке; у меня ее больше нет, ну и пусть.
Однако интересно, у них будет так же, как у нас? У них оно тоже потухнет сразу, в один миг? Сейчас-то у них солнце, и они им наслаждаются, у них свет, много света и обилие красок самых разных; у нас же — только черное и серое; у нас — полгода черное и серое; у нас с середины октября до середины апреля ничего не меняется (он поднял голову) — ни вверху, ни внизу, ни вокруг наc. И слабого света мы лишимся, света совсем не будет, ничего и нигде, и, взглянув на дома, и их не будет, — подумал он, — не будет меня, не будет больше нас».
И тут он увидел маленькую девочку, которая, преклонив колена, стояла у деревянного креста. Этот крест возвышался на перекрестке двух дорог: той, по которой ходит вся деревня, и той, что ведет к дому Анзевуи.
Крест поддерживался камнем; девочка, прежде чем опуститься на колени, очистила его от снега краешком фартука.
Подойдя ближе, Метрайе увидел, что это Люсьена Эмонэ. Ей было лет восемь, но она уже носила длинные юбки, как взрослая женщина. Она и была настоящая маленькая женщина. Как у всех женщин, голова у нее повязана черным платком, а вокруг талии обвивается шаль, ноги обуты в грубые башмаки, подбитые толстыми гвоздями, как у всех женщин, что живут наверху.
Она не видела, как он подошел, Метрайе остановился. «Что она тут делает?» — подумал Сиприен. Он подождал, когда она поднимется и подойдет к нему.
— Что ты тут делаешь? Ты вся вымокнешь.
— А вот и нет! — сказала она.
Ее фартук в мелкую клеточку словно присыпала мука, девочка почистила его рукой и сказала:
— Видите, уже ничего нет.
Дело в том, что стояли холода и снег, покрывавший все вокруг, был сух, как дорожная пыль, и только руки у Люсьены были мокрые, красные и кое-где обмороженные, но руки девочек, живущих высоко в горах, привыкли к этому.
Метрайе спросил:
— Я тебе помешал?
— О нет, я даже и не знала, что вы тут стоите. Она шла рядом с ним, и вдруг Метрайе спросил: — Что-нибудь стряслось?
— Да!
— А что?
— У тети Жюстины беда.
— Заболела?
— Да нет, речь не о ней, она беспокоится о своем ребенке.
— Да? А почему?
— Он еще совсем маленький, и она боится, что он умрет.
— А! — протянул Метрайе.
— Она говорит, что мы все умрем, потому что солнца больше не будет. А это, — говорит она, — неправильно. Если это даже и справедливо для стариков, пожилых мужчин и женщин, то за что же наказывать детей, — они ведь никому ничего плохого не сделали, не успели еще.
— Так ты пришла молиться солнцу? — сказал Метрайе.
— О нет! — сказала она.
— Напрасно, сейчас не время, — продолжал Метрайе, — неподходящее для этого время. Солнце скрывается от нас, оно не видело тебя и услышать тебя не могло: никто не знает, где оно сегодня, так далеко оно от нас.
— Да
