France[29] – и так далее.
Сент-Питер усмехнулся.
– Боюсь, ты преувеличиваешь широту моего светского круга. Я не имею удовольствия быть знакомым с Анатолем Франсом.
– Неважно; мы можем на среду пригласить вместо него мсье Поля Бурже[30].
– Папа, еще ты сможешь помочь нам с поиском вещей для дома, – сказала Розамунда. – Мы рассчитываем подобрать много всего. Тьеро должны знать хорошие магазины на юге, где цены не так подскочили.
– Боюсь, антиквары сосредоточены в Париже. Я никогда не видел ничего особенно интересного в Лионе или на юге. Хотя, возможно, где-то они и есть.
– Шарль Тьеро все еще совладелец судоходной линии из Франции в Мексику, верно? Он вполне мог бы отправить наши покупки для нас из Марселя в Мехико. Они пройдут без пошлины, и Луи думает, что сможет провезти их через границу как предметы домашнего обихода.
– Это звучит осуществимо, Рози. Можно устроить.
Марселлус рассмеялся и похлопал жену по руке.
– О-хо-хо, cher Papa[31], вы даже не представляете, насколько практичными мы можем быть!
– Что ж, Луи, это заманчивая идея, и я ее обдумаю. Посмотрю, смогу ли устроиться с работой. – Сент-Питер уже знал, что никогда не станет участником этой беззаботной экспедиции, и ненавидел себя за жгущее под ложечкой неучтивое желание отскочить и сжаться в комок.
Семья весь вечер обсуждала летние планы. Луи хотел немедля написать и забронировать номера в «Мёрис», но миссис Сент-Питер отклонила это заведение как слишком дорогое.
В ту ночь, лежа в постели, Сент-Питер тщетно пытался оправдаться перед собой за свой неизбежный отказ. Он любит Париж и любит Луи. Но нельзя делать свои дела чужим способом; эгоистично это или нет, но такова истина. Кроме того, без него прекрасно обойдутся. Он может полностью доверить Луи заботу о Лиллиан, и никто не может доставить ей большего удовольствия, чем зять. Beaux-fils[32], по-видимому, предназначены Провидением, чтобы занять место мужей, когда мужья перестают быть любовниками. Марселлус никогда не забывает ни одной из сотни глупых мелочей, которые любит Лиллиан. А самое главное, что он безмерно восхищается ею: ее благосклонность для него бесценна. Многие восхищаются ею, но Луи – больше многих. Эта мирская суетность, эта готовность извлечь максимум пользы из случаев и людей, которая так сильно развилась у Лиллиан за последние несколько лет, казалась Луи столь же естественной и уместной, сколь неестественной она казалась Годфри. Такая черта всегда была свойственна Лиллиан и, пока выражалась в простой разборчивости, не была средством для достижения цели, нравилась и Сент-Питеру. Он знал, что именно этой мирской суетности (даже больше, чем скромному собственному капиталу жены) обязан тем, что жена и дочери никогда не были унылыми и немного жалкими, как жены иных его коллег-преподавателей. Сент-Питеры небогаты, но никогда не бывали нелепы. Никогда не шли на убогие компромиссы. Если они не могли получить нужное, то обходились без него. Обычно нужное у них было, и они как-то умудрялись его оплатить. Профессор решил, что их не упрекнешь в расточительности; старый дом был достаточно странен и гол, но безобразных вещей в нем не водилось.
С тех пор как Розамунда вышла замуж за Марселлуса, и она, и ее мать в некоторых отношениях изменились так, что это сбивало с толку, – изменились и очерствели. Но Луи, причинивший ущерб, сам не пострадал. Именно к нему обращались за помощью – для Августы, для профессора Крейна, для исцеления уязвленных чувств менее удачливых людей. В меньшей степени из-за Луи, в большей степени по ряду других причин Сент-Питер откажется от по-княжески щедрого приглашения зятя.
Он может увильнуть, никого не обидев, хотя знает, что Луи будет огорчен. Можно просто заявить, что ему надо работать и что он не может работать вдали от своего старого кабинета. В положении автора исторических трудов есть свои преимущества. Письменный стол послужит убежищем, в котором можно спрятаться, норой, куда можно заползти.
Когда Сент-Питер сообщил семье о своем решении, Луи огорчился, но уважительно отнесся к решению тестя и охотно признал, что первейший долг профессора – его работа. Розамунда не поверила своим ушам и обиделась; она не понимала, как отец может быть настолько неблагодарным, чтобы испортить договоренность, которая доставила бы удовольствие всем участникам. Жена смотрела на него задумчиво и с явным недоверием.
Когда они остались одни, она подошла к этому вопросу прямее, чем было свойственно ей в последнее время.
– Годфри, – медленно, печально произнесла она, – интересно, что заставляет тебя отдаляться от семьи. Или кто.
– Дорогая, ты ревнуешь?
– Ах, если бы. Мне легче было бы смотреть, как ты глупо влюблен в какую-нибудь женщину, чем видеть, как ты становишься одиноким и бесчеловечным.
– Что ж, привычка жить с идеями, я полагаю, растет в человеке так же неизбежно, как более веселая привычка жить с разными дамами. И то и другое имеет свои преимущества.
– Мне кажется, твои идеи были лучше всего, когда ты был наиболее человечным.
Сент-Питер вздохнул.
– Тут я не могу тебе возразить. Но я должен идти по жизни так, как могу. Май длится не вечно.
– Ты недостаточно стар для позы, которую принимаешь. Вот что меня озадачивает. Столько лет ты как будто совсем не старел, хотя я старела. Два года назад ты был порывистым молодым человеком. Теперь ты бережешь себя во всем. Ты по натуре теплый и любящий; и вдруг начинаешь запираться от всех. Не думаю, что ты будешь от этого счастливее.
До этого момента жена читала ему нотацию. Тут она вдруг пересекла комнату и села на подлокотник кресла мужа, глядя ему в лицо и закручивая кончики его воинственных бровей большим и средним пальцами.
– Годфри, почему так? Я не вижу никаких перемен у тебя в лице, хотя пристально наблюдаю за тобой. Дело в твоем уме, в твоем настроении. Что-то на тебя нашло. Может, ты просто слишком много знаешь? Слишком много, чтобы быть счастливым? Ты всегда был самым мудрым человеком на свете. Что это, неужели ты мне не скажешь?
– Я и сам не знаю определенно. Дело не только в годах. У меня такое чувство, что я оставил очень многое позади, там, куда не могу вернуться, – и, по правде говоря, не хочу возвращаться. Путь был бы слишком долог и утомителен. Возможно, для домоседа я жил довольно трудно. Я не хотел пренебрегать ничем – ни тобой, ни своими трудами, ни своими студентами. А теперь я, кажется, страшно устал. Приходится платить либо на входе, либо на выходе. У человека есть лишь ограниченный запас сил; когда он иссякает, человек сдувается. Даже первый Наполеон сдулся.
Оба рассмеялись. Это была старая шутка
