сейчас погода?
Это было уже поздним вечером, у Пралона; несмотря на то, что день удлинился, в четыре часа уже нужно зажигать лампу. И мужчины, оставив дома семью, шли к Пралону, засунув руки в карманы. Они не расставались с шерстяными шапочками. Не расставались с зимней одеждой: так же, как и в декабре, под курткой на них были надеты толстые грубошерстные жилеты с длинными рукавами. Ведь по-прежнему морозило; морозно было не только ночью, но и весь день.
Они зажигали трубки, закуривали сигары.
Новости с театра военных действий были не самые утешительные. Они слушали их по приемнику около семи вечера. Вслед за тем следовал концерт аккордеонистов. Пришел и Жюльен Рэва.
... Позвали Сидонию:
— Сидония, голубушка, нельзя ли заставить их помолчать?
Она расправлялась с музыкой одним поворотом ручки; в дыму они не могли как следует разглядеть друг друга, но теперь, по крайней мере, слышали один другого и спрашивали:
— Эй, Жюльен, ты где? Поди сюда. Как там внизу?
— Неплохо.
— А погода?
— А что погода? Погода то хорошая, то плохая, смотря по сезону. Сегодня солнце, а завтра небо хмурится.
— Здесь не так.
— Э! — сказал Жюльен.
— Да, чудно! Никогда столько не жгли электричества, как в эту зиму. А как там твой отец?..
— Ну что сказать? Это же он настоял, чтобы я вернулся. Я попросил отпуск. Мне пришлось сказать, что он болен... Да и в самом деле, — говорил Жюльен, — это сущая правда, выглядит он так себе, мать тоже не лучше… Ну, что еще вам сказать...
— Ерунда все! — прервал его Фолонье... — Расскажи лучше, что вы там делаете, на берегу озера.
— Как обычно: возделываем землю, подрезаем виноград.
— Да-а, дела, здесь-то мы еще к этому и не приступали..
— Навоз разносим. Бывают дни ну прямо весенние; тогда говоришь себе: «Ага, наконец-то!» и снимаешь жилет, некоторые даже рубашки снимают, а на следующий день — дождь; но все равно уже тепло, и бывает, повернешь за стену, а тут озеро прямо в лицо тебе своим солнцем светит, и от озера здорово жаром пышет.
— Им хорошо, — говорит Фолонье, — у них их два, а у нас ни одного.
Он засмеялся.
— Это несправедливо! У них слишком много, а у нас ничего... Как тут, скажи на милость, землю обрабатывать? Нам нужно сперва от снега ее отскрести, как курам. И навоз, куда его носить? Она будет соскальзывать и ползти к соседу, а от него к другому соседу. Как с этим быть? Ты что думаешь об этом, Арлета?
Арлета, как всегда, был здесь, он сидел в углу, а перед ним на столе стояло пять-шесть пустых литровых бутылок, Арлета произнес только одно слово: <Вор!» Сказал как отрезал.
Фолонье снова засмеялся и опять обратился к Жюльену Рэва:
— Видишь, каковы мы тут. Не покладисты, не слишком вежливы... Живем-то на самой верхотуре и все время в тени, кругом горы да горы, сжали нас со всех сторон, а от этого выглядим неважно, как картошка, которая слишком долго лежала в погребе; и настроение от этого так себе; не у меня, — сказал он, — но погляди на других... А ты, Жюльен, сразу видно, что ты оттуда.
— Там уже цветы, — говорил Жюльен, — уже поют птицы, а тут, ты глянь только, ничто не шелохнется, и, поговаривают, что так оно и будет всегда.
— Вот-вот. Глупости все это, Жюльен! Еще несколько дней, и ты увидишь, как все пойдет на лад. Правда, Арлета?
— Вор! — промолвил Арлета.
— Ты больше ничего нам не скажешь?
— Вор!
Арлета не мог уже даже и сидеть. Некоторые не могут стоять, а этого уже давно усадили на скамью, он сидел, подперев голову руками, но теперь он и сидеть не мог: валился на бок; глаза у него то закрывались, то открывались. Ну что ты с ним поделаешь? Эй, Арлета!
Он попытался повернуть к ним голову, но она ему не повиновалась.
Вот так и сидим нынче вечером у Пралона в количестве пятнадцати человек на высоте тысяча четыреста метров; воскресенье, день хмурый, электрический свет с трудом пробивается сквозь дым, — это похоже на растекшийся желток. Все взоры обращены к Арлета. И тут одна его рука соскальзывает вниз, и голова ударяется о край деревянного, крашенного в коричневый цвет стола.
— Э!
Он и не пытается подняться, его шляпа валяется на полу. Он опрокинул стакан, вино пролилось на стол, и борода Арлета купается в жидкости, рука повисла вдоль туловища и напоминает сломанную ветвь. К нему подошли, подняли его, снова усадили так, чтобы голова опиралась на руки; ему что-то говорят, но он скорее всего этого не слышит.
— Эй, Сидония! — крикнул Фолонье, — сколько он тебе должен?
— Сегодня утром три литра, после полудня — четыре и сейчас..
Она посчитала бутылки, стоявшие на столе:
— Пять, и четыре, и три, — двенадцать...
— Двенадцать по полтора франка, это будет восемнадцать франков. Ты получишь их. А вы мне поможете.
Он пошарил у Арлета в кармане брюк.
И сказал: «Бедный мой Арлета, придется еще раз обчистить тебя, ничего не поделаешь».
И вынул из кармана брюк Арлета руку, полную мелочи, сложенных купюр, серебряной монеты: «Гляди-ка, да ты еще богат». Потом: «Глядите сюда все. Видите? Пять, десять, двенадцать, четырнадцать», — отсчитывает Фолонье, выкладывая друг за другом экю, монеты покрупнее и помельче… «Семнадцать франков пятьдесят, восемнадцать франков, — как раз сколько надо. Теперь глядите, что осталось, я кладу обратно, туда, где взял; если он вздумает наскакивать на меня, будете свидетелями».
Фолонье смеется. Вечер кончается лучше, чем начинался. Было чем поразвлечься. Они говорят: «Теперь надо отнести его домой, иначе он завалится на пол». Человек пять-шесть приступили к делу, а остальные глядя на них принялись зубоскалить. Они стучали Арлета по плечу и говорили: «Арлета, пора уходить, Пралон уже закрывает...», что не было правдой. «Ну как, Арлета, идешь?» Но Арлета их не слышал, он весь ушел в себя, он сидел, опершись лбом на руку, и была видна только часть его головы, не самая лучшая, заросшая за ушами густой растительностью; Фолонье схватил его за руку и сказал: «Пошли! Пора уже». Он приподнял ему голову, но стоило отнять руку, как голова снова упала на грудь.
— Эй, Ламон! Возьми-ка его за ноги.
Завсегдатаи кафе, чтобы ничего не пропустить из этого зрелища, окружили кольцом Фолонье.
— Эй, Рэва, ты тоже помоги. Вы занимайтесь низом, на мне — верх... Так, так, тяните. Осторожно: скамейка. Порядок.
Фолонье приговаривал:
— Будь умницей, Арлета. В постели тебе будет лучше.
А на ухо ему
