уме, говорит:
— Тринадцатого, в будущую среду.
Он спрашивает:
— А зачем?
— Чтобы приветствовать солнце, Огюстен. Ведь оно несмотря ни на что вернется.
Он что-то пробурчал и отодвинулся от нее подальше, к стене: кровать была широкая.
XIII
Когда на следующий день Изабелла пришла к Антидам, Жан был занят починкой садового инвентаря.
Он сидел на большой деревянной чурке, а перед ним лежал брусок, каким отбивают косу; Жан был погружен в работу: он поправлял лопату; когда вошла Изабелла, он поднял голову и в лицо ему ударил дневной свет, хотя и очень слабый.
Она сказала:
— Огюстен отправился в деревню, а я бегом сюда. К счастью, ты дома.
Он положил лопату к себе на колени и спросил:
— Как дела?
— А у тебя?
— У меня все хорошо, спасибо.
Поднеся руку к вьющимся волосам, он по-военному отдал ей честь; у него были прекрасные белые зубы, а лицо — цвета дерева, из которого строят шале.
Он то вставал, то снова садился. Изабелла продолжала:
— Ты хорошо нынче спал?
— О, я всегда прекрасно сплю, ты же знаешь.
— А я всю ночь глаз не сомкнула, — сказала она.
И бросила через открытую дверь взгляд на дорогу, ведущую в деревню: не идет ли Огюстен, но никого не было видно, а уж она-то разглядела бы его даже издали.
— Жан, непременно возьми с собой рожок, которым ты сзываешь коз, подуешь в него.
— Зачем?
— Слушай, — сказала она, — я собираюсь поведать тебе вот о чем: речь идет о следующей среде. Ты ведь знаешь, что они говорят. Так вот, давай пойдем туда, ладно? Именно в тот момент, когда, как они считают, солнце скроется навсегда, мы отправимся в горы и поможем ему подняться на небо. Оно ведь не может не подняться, правда?
— А Огюстен?
— Он не хочет. А ты?
— Я охотно пойду.
— Тогда пойди предупреди Метрайе, он лучше нашего знает, где легче пройти. Скажи ему, чтобы он взял ружье. А я скажу Жанне Эмери, чтобы она тоже пришла, и нас будет человек пять — шесть; мы отправимся рано утром, втайне от всех. А ты будешь дуть в рожок, как когда ты пасешь коз...
Время от времени она бросала взгляд на дорогу; Жан посмеивался сидя на деревянной чурке; они тут вместе, разговаривают, и лица у них счастливые, Изабелла перебирает концы платка, спускающиеся на грудь.
— Я вспоминаю тебя маленьким, я сама была чуть старше тебя. Помнишь? Когда ты рано утром собирал коз, мы смотрели прижавшись носами к стеклам. Мы были в ночных рубашках, босые; впереди всегда шла самая большая белошерстная коза, а была еще маленькая черная, которая все время упиралась; а мамаша Эмонэ всегда опаздывала, тогда ты, рассердившись изо всех сил дул в рожок.
— Как же не помнить, у меня пока память не отшибло.
— Тогда все в порядке. Только начисть его белым порошком, чтобы он заблестел, когда солнце поднимется.
Рожок был медный с мундштуком из черного рога; Жан посмеивался.
— Хорошо придумала, — говорит Жан, — будет славная прогулка. И потом, разница станет виднее. Ведь одни любят жить взаперти, а другие — на свежем воздухе. Мы как раз из тех, кто предпочитает вольный воздух.
— Я договорюсь с Жанной Эмери. Мы встретимся у нее. Только надо хранить тайну тем, кто пойдет. А пойдут ты, Метрайе, Тисьер, Жанна Эмери, я, ну и там будет видно, кто еще… Метрайе возьмет ружье, ты — рожок. И мы вытащим солнце оттуда, где оно засело, даже если оно само не захочет.
— Я лично думаю, что оно захочет.
— А ведь тут, в деревне, ты знаешь, оно появляется всегда не раньше десяти часов, а мы его увидим еще до восьми, и мы им об этом сообщим.
— Решено.
Жан поднялся. Подошел к Изабелле.
— Только знаешь что, Изабелла, раз мы в сговоре, можно кое о чем попросить тебя?
— О чем? — спросила она.
— Поцелуй меня, — сказал он, — если это тебе не противно, в лоб.
Она взяла его за уши. Бросила быстрый взгляд на дорогу и запечатлела поцелуй там, где кожа всего нежнее, уже и туго натянута, где кость не выступает, — немного ниже кромки жестких волос, спутавшихся, словно колосья под ветром на краю поля.
— О! — сказала она, — пусть будет так, тем более, что он не хочет.
И вот миновал один печальный день, затем миновал другой печальный день. Время приближалось к десяти вечера. Огни в окнах домов гасли, вычеркивая эти дома из мира и делая их ночью в ночи. Один за другим дома отказывались от бытия. В распростершемся над всем мраке оставался лишь слабый огонек, исходивший от одной точки в деревне и утверждавший жизнь: то была лампа Бригитты, которая все еще горела, но едва-едва; она, может, и не потухнет, а ежели и она потухнет, то что станется с нами?
Дени Рэва уже улегся, но заснуть не мог.
Было около одиннадцати, когда он сказал себе: «Меня, кажется, зовут, или я спятил?..»
Но его вроде бы опять окликнули; тогда он толкнул локтем жену:
— Эй, Эфрозина, слышала?
Два их мальчика уже давным-давно спали; что касается жены, то, как он убедился, она бодрствовала, хоть и лежала не шевелясь рядом с ним; они оба молчали, думая, об одном и том же: она ответила еле слышно:
— О чем ты?
— Дени!
На этот раз сомнений быть не могло, — его звали; звук шел снаружи, от двери дома; голос был хоть и слаб, но властен: и крик и шепот одновременно; и Дени сел на кровати. Он сказал жене: «Ты останешься здесь!», а сам, не зажигая лампы, встал с постели, натянул штаны, куртку, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить сыновей, — все это время его продолжали тихонько звать: «Эй, Дени, эй! Вы слышите, Дени?» Голос умолкал, но затем снова начинал звучать; Дени как будто бы узнал его...
Да, он был прав: открыв дверь, Дени увидел Бригитту.
— Дени, пойдемте скорее, ах, боже мой, боже мой!
Он спросил:
— А что такое?
— Скорее, у него огонь потух.
— У кого?
Бригитта ответила:
— У Анзевуи.
— Ну и что?
— Как же, — сказала она, — он бы не дал ему потухнуть, если б... Я-то его знаю. В девять вечера еще было видно в окне, как он двигался. А я, подумать только, я заснула. Но через минуту я вскочила как ужаленная, словно мне кто-то сказал, что случилась беда, и у него никто больше не двигался... Дени, пойдемте, нельзя мешкать.
— Я, конечно, пойду, но надо, чтобы было человека два-три.
