поддразнивал. – Он снова ухмыльнулся, его большие губы закатились назад. А потом перестал ухмыляться и просто пялился.
– Покажи им это ухо, – сказал Бенни. Стакан свой он поставил на стол. – Нелсон себе ухо заполучил у одного из тех мелких чуваков, – сказал Бенни. – С собой везде таскает. Покажи им, Нелсон.
Нелсон посидел. Затем принялся шарить по карманам пальто. Из одного кармана вынул вещи. Вынул какие-то ключи и коробочку леденцов от кашля.
Донна сказала:
– Я не хочу видеть ухо. Фу. Дважды фу. Господи. – Она посмотрела на меня.
– Нам пора идти, – сказал я.
Нелсон еще рылся в карманах. Из внутреннего кармана в пиджаке достал бумажник и выложил на стол. Похлопал по бумажнику.
– Тут пять крупных. Слушай сюда, – сказал он Донне. – Я дам тебе две. Ты со мной? Дам тебе две, а ты мне отсосешь по-французски. Как его женщина какому-нибудь другому здоровому парню. Слышишь меня? Знаешь же, у нее рот у кого-нибудь на молотке вот сию же минуту, пока он тут руку тебе под юбку засунул. Честь по чести. На. – Он вытянул уголки купюр из бумажника. – Черт, а вот еще сотенная твоему доброму другу, чтоб не чувствовал себя обделенным. Ему ничего не нужно делать. Тебе ничего не нужно делать, – сказал Нелсон мне. – Просто сиди тут, пей свое да слушай музыку. Хорошая музыка. Мы с этой женщиной выйдем вместе, как добрые друзья. А войдет сюда обратно она сама. Это ненадолго, она вернется.
– Нелсон, – сказал Бенни, – нельзя так разговаривать, Нелсон.
Нелсон ухмыльнулся.
– Я разговаривать кончил, – сказал он.
Он нашел то, что нашаривал. То был серебряный портсигар. Он его открыл. Я посмотрел на ухо внутри. Оно лежало на подстилке из ваты. Похоже на высохший гриб. Но это было настоящее ухо, и прицеплено оно было на цепочку от часов.
– Господи, – сказала Донна. – Блеэ.
– Это что-то, а? – сказал Нелсон. Он наблюдал за Донной.
– Вот уж дудки. Отъебись, – сказала Донна.
– Девочка, – сказал Нелсон.
– Нелсон, – сказал я. И тогда Нелсон наставил на меня свои красные глаза. Шляпу, бумажник и портсигар он сдвинул, чтоб не мешали.
– Ты чего хочешь? – сказал Нелсон. – Я тебе дам, чего хочешь.
Хаки положил руку мне на плечо, а другую – на плечо Бенни. Нагнулся над столом, голова его сияла под лампами.
– Вы как, публика? Всем всё нравится?
– Всё в порядке, Хаки, – сказал Бенни. – Всё высший сорт. Эти люди вот просто настропалились уходить. Мы с Нелсоном посидим еще, музыку послушаем.
– Это хорошо, – сказал Хаки. – Публике счастье – мой девиз.
Он оглядел кабинку. Посмотрел на бумажник Нелсона на столе и на открытый портсигар рядом с бумажником. Увидел ухо.
– Ухо настоящее? – сказал Хаки.
Бенни сказал:
– Настоящее. Покажи ему это ухо, Нелсон. Нелсон только с самолета из Нама с этим ухом. Это ухо полсвета объехало, чтоб сегодня вечером оказаться на этом вот столе. Нелсон, покажи ему, – сказал Бенни.
Нелсон взял портсигар и передал его Хаки.
Тот осмотрел ухо. Поднял за цепочку и покачал ухо у себя перед лицом. Посмотрел на него. Дал ему покачаться на цепочке туда-сюда.
– Слыхал я про эти сушеные ухи, херы и прочее.
– Я его с одного из тех косорылых снял, – сказал Нелсон. – Он им больше ничего не мог слышать. Я себе на память хотел.
Хаки покрутил ухо на цепочке.
Донна и я начали выбираться из кабинки.
– Девочка, не уходи, – сказал Нелсон.
– Нелсон, – сказал Бенни.
Хаки теперь наблюдал за Нелсоном. Я стоял у кабинки с пальто Донны. Ноги у меня сошли с ума.
Нелсон повысил голос. Он сказал:
– Пойдешь с этой мамкой тут, дашь ему совать свою харю себе в сласти, так со мной будете дело иметь.
Мы начали отходить от кабинки. Смотрели люди.
– Нелсон только с самолета из Нама сегодня утром, – услышал я Бенни. – Мы весь день бухали. Это официально самый длинный день. Но мы с ним, у нас все будет прекрасно, Хаки.
Нелсон что-то завопил поверх музыки. Он завопил:
– Никакой пользы это не принесет! Что б ты ни сделал, никому это не поможет! – Я услышал, как он это сказал, а потом уже ничего не мог расслышать. Музыка смолкла, а потом опять началась. Мы не оглядывались. Шли себе дальше. Мы вышли на тротуар.
Я открыл ей дверцу. Повез нас обратно к больнице. Донна держалась своей стороны сиденья. Прикуриватель она взяла, но разговаривать не желала.
Я попробовал что-то сказать. Сказал:
– Послушай, Донна, не вешай нос из-за этого. Мне жаль, что так случилось, – сказал я.
– Деньги мне бы пригодились, – сказала Донна. – Я вот о чем думала.
Я ехал дальше и не смотрел на нее.
– Это правда, – сказала она. – Деньги мне б не помешали. – Она покачала головой. – Не знаю, – сказала она. Опустила подбородок и заплакала.
– Не плачь, – сказал я.
– Не пойду я на работу завтра, сегодня, когда б там будильник ни зазвонил, – сказала она. – Не пойду, и всё. Уеду из города. То, что там случилось, я воспринимаю как знак. – Она втолкнула прикуриватель и подождала, когда он щелкнет наружу.
Я подъехал к своей машине и заглушил мотор. Посмотрел в зеркальце заднего вида, полудумая, что увижу, как на стоянку заезжает тот старый «крайслер», а на сиденье будет Нелсон. Руки я еще минуту подержал на руле, а потом уронил себе на колени. Я не хотел касаться Донны. Объятие, которое мы подарили друг дружке у меня на кухне той ночью, поцелуи, которыми занимались во «Вне Бродуэя», – со всем этим кончено.
Я сказал:
– Что будешь делать? – Но мне было все равно. Прямо тут она б могла умереть от сердечного приступа, и это б ничего не значило.
– Наверное, я бы смогла поехать в Портленд, – сказала она. – Должно же что-то быть в Портленде. Нынче Портленд у всех на уме. Портленд – гвоздь программы. Портленд то, Портленд сё. Портленд такое же хорошее место, как любое другое. Всё едино.
– Донна, – сказал я, – мне лучше б уйти.
Я начал выбираться из машины. Приоткрыл дверцу, и зажегся верхний свет.
– Христа ради, да выключи ты этот свет!
Выбрался я в спешке.
– Спокойной ночи, Донна, – сказал я.
Я оставить ее пялиться в приборную доску. Завел свою машину и зажег фары. Переключил сцепление и подал топливо.
Я налил скотча, немного отпил и занес стакан в ванную. Почистил зубы. Затем выдвинул ящик. Пэтти заорала что-то из спальни. Открыла дверь ванной. Она все еще была одета. Спала, не раздевшись, наверное.
– Который час? – вопила она. – Я
