из скромности отворотила лицо. Феня с Дома-шей прыскали в платочки от этой парижской картинки. Попадья двумя пальчиками, с пухлым отогнутым мизинцем, теребила подол своего шелка, обнаруживая сероватую, в пятнах, нижнюю юбку.
— Я честная женщина, но чтобы я взяла на фуражку и у меня не вышло бы две, так наплюйте мне в морду, — обмахивалась попадья веером, падая на стул подле Сергея. Федор еще держал ее за руку. — Вы не бойтесь, ангелок, я довольно-таки практична, и вам не буду в тягость. — Потом, переведя взгляд на Сергея, попадья добавила: — Чего он от нас не отходит, упорный, противный. Не из латышей ли он? Мало ему одной дамы. Вы, Федор Федорович, нравитесь мне тем, что вы невинны.
Федор с такими глазами, какие у него были, когда он сидел за чертежами, прислонился к плечу Сергея. Они ничего не сказали друг другу, но если бы сказали, то это было бы:
— Что, детеныш?..
— Да, Сереженька!..
— Ну а что касается музыки, тоже не бойтесь, — продолжала попадья, — у нас вся семья очень музыкальная. Моя сестра Сонечка такая талантливая, знаете, консерваторка, и, представьте, утром, как вскочит с постели, не моется, не чешется, а сразу же:
ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ
Рах-цим-цим,
Рах-цим-цим,
Цим-ля-ля!
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
На другой день было воскресенье, и Федор мог спать долго, хотя и пересеченный полосками света, идущими от плетеных стен сенного сарая. Вчерашний мараскин делал его бледным и нечувствительным к мухе, с упорством ходившей у него по носу.
Сергей встал давно и сидел на балконе, курением отгоняя ос и пчел. Лямер приехала на дребезжавшей телеге.
— Как вы добрались ночью? — осведомилась она. — Цел ли бесчувственный труп Федора?
— Отлично, — отвечал Сергей, — я никогда в жизни не правил, но смело взял вожжи. Они показались мне липкими, и я сперва брезгливо выпустил их. Рука моя запахла чем-то, вероятно, колесной мазью. Мне захотелось поцеловать руку. Все остальное случилось очень просто: лошадь сама нашла дорогу домой. Я заботился не о ней, а о Федоре. Во сне он бредил: «акты. миллиметры. тпр, орел, в час до неба.» Чтобы не растрясло, я положил его голову себе на колени и довез благополучно — вы можете в этом удостовериться, если пройдете на сеновал.
— Не стоит, пускай отсыпается. Я совсем не выспалась, очевидно, такова судьба всех сеновалов.
— Как так?
— Ну да, ведь нас там положили на сеновале. Я легла довольно рано, задолго до вашего отъезда, и спала бы хорошо, если бы не Леокадия.
— Опять Леокадия!
— Да, это вроде гимна Феди: «И в жар, и в зной, и в час ночной она повсюду{265}». Меня душили кошмары: что-то наваливалось на меня и потело. Я проснулась и при свете утренней Авроры{266}, брезжившей сквозь непретворенные ворота сеновала, опознала Леокадию справа от себя и докторшу слева. Обе бредили довольно неразборчиво, но Леокадия как будто о каком-то «нахале», ну а докторша, конечно, все о фуражках.
— Тоже о фуражках? Что они там все помешались на этих фуражках — и попадья, и докторша!
— Какая там попадья? Ее совсем не было дома: устрашенная вечеринкой, она с утра ушла к соседям. А Сарра Бернардовна действительно прирабатывает шитьем фуражек; оклады у медперсонала, всем известно, невелики, а к фуражкам ее приучил еще покойный ее муж. Я попыталась высвободиться из-под Леокадии и стала перелезать через нее. Мне почти удалось это восхождение на Леокадию, как вдруг она проснулась в страшных мучениях — вечер не прошел ей даром. Я стала будить докторшу. Та была недовольна и спросонок ругалась: «Черт их знает, не дают поспать спокойно, рожают каждую ночь, мерзавки распутные». Ее не утешило и то, что с Леокадией приключилось совсем другое. Мы оказали ей посильную первую помощь. Когда же рвота улеглась, мы тоже улеглись и стали мирно беседовать, впрочем, я молчала. Сарра Бернардовна и Леокадия проклинали сеновал: по их словам, сено колется даже сквозь простыню, и осведомлялись друг у друга, как кто из них выходил замуж: «Ну а он что? Ну а вы тогда что?» — «А что вы ему на это сказали?» — «А что он тогда сделал?» После начались взаимные поучения: «Я бы на вашем месте сказала бы ему.» — «Будь я вы, я бы.» — «Наплюйте в меня, если б я на его месте не.» Под их задыхающийся шепот я заснула и проснулась поздно, не совсем убежденная в реальности ночных происшествий, если бы не некоторые доказательства. Иса Макаровна, приготовьте корыто в кухне: я сейчас пойду мыться.
— Еще минутку, — сказал Сергей, — а вы знаете, что сделал кооператор? Когда мы с Федором уезжали, он выскочил провожать, хихикнул, потом стал помогать нам, то есть перепутал поводья. Вдруг я ощутил мараскиновый и водочный перегар: «Поздравляю, брат, спасибо тебе», — и кооператор кинулся меня целовать, но так как лошадь уже трогалась, то его горячий поцелуй попал мне в холодное ухо. Однако самовар уже перестал петь. Чай простынет: пойти разбудить Федора.
Под этим предлогом Сергей, почувствовавший резь, сошел с балкона, споткнулся о корень близстоящего дерева, закачался, но все же направился по дороге к сеновалу, впрочем, внезапно свернул налево в кусты и там задержался. Под нижними листьями малины уцелело несколько ягод, очень крупных и переспелых. Здесь-то и произошел у Сергея воображаемый разговор с Федором:
— Вставайте, Феденька, безбожно спать так поздно.
— Безбожно? Стало быть, хорошо, — промычал спящий.
— Ну, не безбожно, а грешно, ведь это мой последний день.
— Ну, вы еще до семидесяти лет проживете, а грешно, стало быть, хорошо.
— Смотрите, Федор, я примусь за финтифлю. Вставайте лучше скорее, пойдемте гулять.
— Да, да, гулять, — спящий перевернулся на другой бок и отправился по небывалым лугам в тот дальний лес на горизонте{267}. Прохладное дуновение благовонного ветерка из тенистой чащи цветущих деревьев довершало радость после утомительного зноя и навевало сладостные думы. Вдыхая сосновый дух, Федор восклицал:
— А ведь хорошо, Сережка!
Под высокими соснами ютилась там всякая мелочь, еловые и березовые подростки. Одни из них были совсем нечувствительны к осени, другие уже смолоду любили на время сбрасывать свои листья, а весной покупать свежие наряды, так как прошлогодние оказывались не впору: так вырастали деревья за время своего обнажения.
— Спит как убитый, жаль будить его, — сказал Сергей, вернувшись на балкон. Привычное это слово сорвалось случайно, но его уже нельзя было вернуть. — Так вот отчего это нелепое вчерашнее беспокойство
