сюда приехали. Мне было так скучно. Барчуки-с, встаньте. Оболенский, единица. Оболенский, произнесите тронную речь государя императора. Однако какая жаркая стоит погода — это по случаю вашего приезда.
Действительно, несмотря на луну, прохлады не было: жар шел от земли, медленно расплываясь в льющемся сверху свете.
Сели на бугорке, сперва молчали, прислушивались к тишине, потом Сергей сказал:
— Какая сейчас эпоха, Федор?
— Великая!
— Нет, я не про то, Федя. Видите, какой неясный свет, исчезли в нем ваши красавицы-вышки, исчезла деревня, наш дом и сеновал, нет ничего, кроме этих белых полей и полноводного света над ними. А это, не правда ли, могло быть и тысячу лет тому назад, и через тысячу лет после нас. Разве вы чувствуете, что сейчас вот такой-то год, а не другой?
— Насчет года не знаю, но я чувствую, что вы старше меня лет на пять.
— А знаете, Федя, если бы мы с вами были моложе на три тысячи лет, мы бегали бы по Криту, пустились бы в горы, у вас был бы маленький дротик, мы продирались бы через заросли ежевики, и наши икры были бы расцарапаны вдрызг.
— Подите вы с вашими Критами! Нет, серьезно, Сережа, хватит дурачиться. Вы говорите: ничего не видно, зато слышно; вы прислушайтесь к себе: индустриализация, это бьется внутри нас, даже внутри вас, Сережка. Мы заполняем эту землю по своей воле, — и Федор, привстав, показал рукой на струящийся повсюду полумрак, — а разве вы могли бы быть таким, как сейчас, если бы жили в другое время? Глядите: нету вашего Крита, ежевики и прочей чепухи, а вы и красавицы-вышки — это есть. Может быть, вы и не хотите, Сережка, а это так.
Федор, вскочив, попал в игру лунного света и, колеблемый им, носился вокруг бугорка.
— Погодите, Федор, разве вам не хочется ходить голым, есть траву, мычать, отрыгивать жвачку и с пустой, наконец, головой кататься кувырком и хлопать кого-нибудь по спине. Как, по-вашему?
— Да я что, я технический студент, я производственник, а вот вы, понимаете ли вы, что для вас сделала революция? Ну хватит, к нам идет Файгиню.
Лямер в самом деле появилась из полумглы. На ней было лиловое шелковое платье и золотые концертные туфли.
— Вам здесь весело, — сказала она, — но уже десятый час, пора ехать. Жоржик Гусынкин уже запряг лошадь. Федор, иди одевайся. Не в трусиках же ехать.
— А если я хочу так поехать?
— Не глупи, надевай скорей брюки. Да и рубашку не забудь. Твои буровые мастера, должно быть, будут все в бархатных полукафтанах, отороченных мехом.
— Как ты, Файгиню, стесняешь индивидуальность ребенка, — пищал Федор, уходя.
Лямер с Сергеем остались наедине.
— Ребенка. — повторила Лямер. — Когда Федор был маленький, он вместо «грациозная» говорил «грандиозная»: «Мама посмотри, какая кошка грандиозная». Я первый раз даже испугалась: вы только представьте себе, что будет, если нашу обыкновенную кошку увеличить раз в десять. Страшилище, тигра лютая!
— А я люблю кошек, — заметил Сергей. Огромные, раз в десять большие, чем обычно, почувствовал он под каблуком ноги, то есть задние лапки котенка, теплые, опушенные белой шерстью. Чудовищный котенок, рыча, влачил их по земле и шевелился под маленьким Сергеевым каблуком.
Развеселый голос послышался со стороны церкви. Как будто бы кто-то кричал:
— Мотенька!
Так показалось Сергею, и он заметался. Федор вышел из дому вполне готовый, даже в воротничке. Красивый значок Осоавиахима был приколот у него на груди.
Оправляя галстук и садясь на телегу, он ворчал:
— Не поеду я к этой попадье. Знаем мы их, они сами признаются, что «тайно образующе и тресвятую песнь припевающе{249}». А от ботинок, брюк и воротничка мне тесно и невероятно жарко. Будь моя воля, я бы так поехал. Эх, погодите, чуть было не забыл самое главное.
Федор снова побежал в дом и сейчас же вернулся, пряча что-то в карман.
— Бийэ ду{250}? — спросила Лямер.
Но телега уже выезжала на дорогу, подпрыгнув в рытвине. Все трое седоков повалились друга на друга.
— Осторожнее, не наколитесь, у меня в кармане кнопки, — предупреждал Федор.
— Полегче! — сказала бабушка, показавшаяся в окошке флигеля в ночном чепце, душегрейке и со свечкой в трясущейся руке.
Миновали ряд домишек, ютящихся у церкви. Их окна слабо мерцали изнутри, и было неясно, какое в них время, быть может, пятидесятые годы прошлого века. Стало темно, так как луна зашла.
Уже проехали развалившуюся Дамкину избу. Показалась темная громада кооперации. Сергей подумал: «Наверное, когда строили кооперацию, замуровали в стену какую-нибудь девушку. Сперва она шла по воду с кувшином, потом ее стали закладывать кирпичом: исчезают ноги, грудь, нос, макушка. Вопли доносятся глухо. А в новых домах экономической стройки подрядчики наваливают в толщу стен всякую дрянь».
Внезапно Федор остановил лошадь и соскочил с телеги.
Когда он вернулся, Лямер спросила:
— Что там такое?
— Ничего, Файгиню, я просто хотел купить хлородонту и зубного порошку — Сергей уверяет, что надо чистить зубы. Но, оказывается, уже закрыто.
— Еще бы, в этот час. Но, Федор, я вижу, тебе хочется кого-то разыгрывать, — потерпи, мы еще не приехали к попадье.
— Файгиню и Сережка, — отвечал Федор, — здесь скрыты великие тайны. Завтра все объяснится, так что вы тоже потерпите. Облокачивайтесь теперь на меня без опаски: кнопок уже нет.
Ехали за семь верст, в незнакомое село. По дороге Федор останавливал встречных и справлялся, где живет попадья. Сергею нездоровилось, Лямер хмурилась от всей этой затеи.
— Теперь мне ясно, — прошептала она, — «страдать» означает по-тульски просто «любить»{251}. Вот и все.
Сергей из вежливости вяло произнес:
— В тысячу восемьсот десятом году то же самое сказал.
Замолчали, так как внезапно стало скучно. Тряслись, засыпали, наконец остановились.
Приехав поздно и войдя в просторную горницу, застали многолюдное общество уже ужинающим за длинным столом различной высоты; он был составлен из разнокалиберных меньших столиков.
Федор шепнул Сергею:
— Вопрос: «А како в Иосафатовой долине, столь малой, разместятся мертвые в день страшного судища{252}?» Ответ: «Ярусами, сын мой, ярусами».
Приехавших втиснули где попало. В чайные стаканы услужливо была налита водка.
— Однако они выдержали тон: приехали позже всех, видать, столичные, — раздавались непринужденные приветствия.
Соседка в розовом платье сразу же попросила у Сергея папироску и, закурив, сделалась дамочкой с папироской и защебетала:
— Он мне говорит, а я стою и падаю, понимаете.
Сергей не понял, почему она стоит и падает, так как поданная в этот момент индейка вызвала новый прилив щебетанья у розовой соседки:
— Вот так роскошь,
